- Ты со мной.

- А ты со мной, - ответила с намеком, что кое-кто последний бой на гайо проиграл.

- Дети мои, - развел руки священнослужитель, - приветствую вас в нашей скромной обители. Да освятит имя Единого ваш путь, да будет светлыми ваши деяния и чистыми помыслы. Поднимитесь ко мне и окуните руки в чашу.

Переглянувшись, мы выполнили указания мужчины в бежевой мантии. Вода оказалась холодной, тонкими льдинками впилась в незащищенную кожу. Я с трудом сдержалась, чтобы не поморщиться, и тайком глянула на Шая.

Он лучился счастьем, едва сдерживал улыбку. В каждом движении читалось воодушевление и нетерпение. Словно пройти со мной обряд Единения - самое лучшее, что случалось в его жизни.

На душе стало легко-легко. Я заразилась энтузиазмом принца, тоже вслушалась в слова священнослужителя, который вещал о боге и человеческом предназначении. Наверное, в любой другой ситуации мне быстро наскучило бы, однако я чувствовала мимолетные прикосновения пальцев принца, погруженных вместе с моими в воду, и заряжалась от него желанием внимать эту речь, пропускать через себя и вдохновляться.

- А теперь повторяйте, - изрек мужчина. - Я дарую тебе свою душу, тело, силу.

Мы повернулись с аристократом друг к другу, обменялись короткими улыбками и произнесли:

- Я дарую тебе…

- Свою душу.

- Тело и силу.

На фоне зазвучали тонкие голоса, хрустальным перезвоном полилась тихая песня. В пальцы больно впились ледяные иглы, но все, кроме Шая напротив, теперь казалось настолько пустым и неважным. Остался лишь он и наши клятвы.

- Вверяю тебе себя.

- Обещаю встречать с тобой новый день, поддерживать в горе и разделять радость.

- Теперь я - это ты.

- Навечно! - закончили вместе.

Вокруг нас закружили едва заметные искорки силы. Оплели наши тела, соединились над головами и одновременно пронзили мою и Шая грудь. Но он этого даже не заметил. Смотрел и смотрел на меня, будто не верил и боялся нарушить одним неловким движением творившуюся сказку.

- Можете поцеловать свою пару, - сказал священнослужитель, и аристократ дернул меня за руку к себе, чтобы прижать к груди, томно прошептал:

- Теперь точно моя.

- А никто и не спорит.