Выплакав остаток слез, я вышла из комнаты в поисках гостиной для приема самого дьявола. Важно было найти что-то максимально нейтральное, не вызывающее у меня ассоциаций и ностальгии. Хотя рядом будет Карачун, так похожий на Кощея…

Дворецкий сообщил, что король ада уже явился. Поэтому я ткнула в первую попавшуюся комнату со столом, в которой еще не была. И попросила принести нам что-то перекусить.

Карачун, в отличие от сына, был одет в простую и объемную одежду. Вот уж у кого можно было позаимствовать спортивный костюм. А ведь ты мне обещал, любимый, что лет через триста ты со мной побегаешь.

Мы с Карачуном заняли места напротив друг друга и встретились взглядом.

– У вас карие глаза, – прошептала.

– Кощей цветом глаз в мать, – сказал Карачун, грустно улыбнувшись.

– Ну, кроме…

– А чернота – это в мою демоническую родню.

Я кивнула. Мне нужно было обсудить с ним передачу наследства и титула, но все это казалось таким далеким и неважным. Даже огромное количество нечисти, которая зависит от меня. Я не умею думать и аккуратно заботиться о таком количестве народа. У меня и о себе-то не всегда выходит. Даже свою первую любовь потеряла, так и не успев обрести.

– А если… – прошептала сквозь сжатое в тисках надежды горло.

– Что? Да как ты посмела об этом даже подумать! – Карачун стукнул кулаком по столу, отчего заглянувший дворецкий передумал заходить.

Дьявол сверлил меня почерневшим взглядом. Похоже, умение читать по лицам у Кощея было наследственным.

– Если ты настолько не ценишь жертву моего сына и уничтожишь то, ради чего он погиб… я тебе такой ад у себя устрою! Лично проконтролирую!

– Но самопожертвование…

– Это самоубийство, а не самопожертвование! – рыкнул дьявол. – Наверх так не проложишь путь.

Отвернулась, чтобы он не видел моих слез. Карачун с таким почерневшим взглядом слишком напоминал своего погибшего сына.

Карачун не стал отвечать, только раздраженно дернул плечом.

– А если…

– Ничего уже не сделать, малышка.

Я вздрогнула от обращения. И пусть оно было сказано басом, но в нем чего-то не хватало. Той нежности и многосложности чувств, что всегда вкладывал в «малышка» Кощей.