– Глядите-ка, просыпается, кажись, – прокомментировал кто-то, и голоса смолкли разом.

Послышались осторожные шаги, шорох одежды и я ощутила, как на меня смотрят. Все.

Пристально. Выжидающе. И с явной опаской.

Глаза я открыла. Поморщилась, чувствуя, как бьёт по ним свет, оказавшийся с непривычки слишком ярким. Подняла тяжёлую руку, пытаясь заслониться. И отметила странность.

Какую именно?

Не знаю.

Она, странность, просто была, и всё. Тревожащая смутно, но неясная.

Фигуры, кажущиеся на фоне слепящего этого света тёмными силуэтами расплывчатых очертаний, обступили кровать, загомонили наперебой, о чём-то спрашивая, что-то предлагая. Я попробовала передвинуться, приподняться повыше, удивляясь, до какой степени тело моё стало непослушным, слабым, будто после долгой болезни.

Или длительной попойки.

Днём я не пила ничего крепче кофе, ела то же, что и обычно, и хозяйка натяжных потолков не приносила мне пирожков со слабительным и ещё какой дрянью сомнительной.

Тогда почему так паршиво? Или это странное состояние результат потери сознания? Прежде мне не доводилось в обмороки падать или получать удар такой силы, чтобы выключалось сознание.

Одна из фигур склонилась ко мне, загораживая свет, и я наконец различила женское лицо, круглое, немолодое, обрамлённое тёмными с проседью волосами, выбивающимися из-под белого чепца… подобный которому я видела разве что в исторических фильмах да на картинках.

– Чего желает благородная фрайнэ? – осведомилась она с заискивающей улыбкой и я поняла главное.

Я ещё не очнулась. И вижу престранный, причудливый то ли сон, то ли галлюцинацию.

Надо очнуться. Попробовать прийти в себя, выбраться из бредовых этих игр воспалённого разума.

Я отвернулась, зажмурилась крепко-крепко. Голоса смолкли как по команде. А теперь я открою глаза и увижу свою квартиру, слегка поблёкшие обои, потолок, люстру…

– Фрайнэ? – повторила женщина, и не думая никуда исчезать.

Что за имя дурацкое – Фрайнэ?

Или это обращение такое?

Я опустила руку, огляделась. Ещё с полдюжины женщин и девушек окружали и впрямь широкую кровать, рассматривали меня с настороженным, опасливым любопытством. На каждой такой же чепец и закрытое чёрное платье, наверняка длинное, пусть из нынешнего моего положения этого и не видно. По углам кровати резные столбики с подвязанными белыми занавесками, сверху балдахин. Взгляд скользнул ниже, на контуры собственного тела под одеялом, на обнажённую руку, лежащую поверх его вышитого края, на длинную светлую прядь, спускавшуюся с плеча на грудь.