— Прославляем бога, ликующего на небосклоне — он и есть Атон, да живёт он во веки веков, Атон живой и Великий, Владыка всего…Слава Царя Верхнего и Нижнего Египта, живущего правдою, слава владыки обеих Земель Неферхепруры, Владыки Венцов Аменхотепа, — да продлятся дни его жизни! — слава Великой Царицы, Любимой Царём, Владычицы обеих Земель Нефертити, — да живёт она, да будет здрава и молода во веки веков!..2

Аменхотеп закрыл глаза, но даже сквозь веки в них влился ярчайший огненно-красный солнечный ДЕСЯТЫЙ ГОД ПРАВЛЕНИЯ ФАРАОНА ЭХНАТОНА.

ЧЕТВЁРТЫЙ МЕСЯЦ СЕЗОНА АХЕТ, ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ.

Несколько сот человек, подняв головы, ждали выхода фараона на балкон. Не каждый день царь приносил народу такую радость: сегодня, как и вчера, его подданные могли простоять под балконом зря. Но никого это не пугало, все, без исключения, желали лицезреть Аменхотепа IV, принявшего недавно божественное имя Эхнатон. Таким образом, он всецело посвятил себя Единственному и Священному божеству — солнечному диску Атону. Многие из ожидавших имели возможность встретиться с царём в любое другое время, но они часами простаивали под палящим солнцем. Потому что увидеть фараона на балконе, в Окне Явления почиталось за величайшее счастье, а дар, брошенный им кому-либо из последователей, воспринимался даром Всемогущего Атона…

Эхнатон быстрым шагом вошёл в зал, перед Окном Явления. Здесь было очень пусто и неуютно, несмотря на яркий солнечный свет, бьющий во все окна. Его шаги тоскливым эхом прокатились по мозаичному полу, отразились от кедровых панелей и вскоре слились с гулом толпы под балконом.

Остановившись перед одним из множества серебряных зеркал, Эхнатон замер и придирчиво осмотрел себя. Царственную осанку ничто, никакое горе не могли изменить, но лицо… В глазах застыло беспокойство, между бровей залегла тревожная складка, губы слишком плотно сжаты.

От созерцания собственного отражения Фараона отвлекло уставшее лицо дворцового врача Пенту, возникшее в зеркале будто ниоткуда.

— Я решил никого не посылать к тебе, О Великий, и пришёл сам.

— …Что с ней?

— Она умирает. Я не смог спасти принцессу. Прости…

— Вздох отчаяния вырвался из груди Эхнатона:

— Ты сделал всё возможное?

Плечи старого Пенту опустились ещё ниже, он собрался упасть перед господином на колени, но фараон удержал его:

— Я верю тебе. Я хочу проститься с ней.

Только гулкое эхо шагов сопровождало их при прохождении пустых официальных холлов и коридоров. Совсем по другому обстояло дело, когда они достигли помещений, занимаемых гаремом. Все звуки здесь утопали в мягких подушках и пуфиках, в одеялах и покрывалах из тончайшей шерсти и дорогого шёлка, они запутывались в тяжёлых дверных портьерах и настенных драпировках. Обычно шумный и весёлый гарем в те дни захватила тишина: не было смеха и разговоров, молчали музыкальные инструменты, никто не танцевал. Не замечая упавших ниц евнухов и рабов да склонившихся жён, Фараон достиг личных покоев одной из них — принцессы Реджедет.