Пока Елена Анатольевна и Захар Викторович беседовали с Ольгой (кто она? Какая-нибудь экономка?), мы с Ником устроили небольшую фотосессию. Я сфоткалась у дома, в беседке, у фонтана, у фигурных топиаров, у клумб, у бассейна, который обнаружился за домом.

– Может, хватит? – недовольно поинтересовался Ник. – Нам еще работать.

– Вот именно! – кивнула я. – Нам еще работать. Поэтому дай насладиться прекрасными видами и не менее прекрасными фотографиями.

– Я не думал, что ты любишь фотографироваться.

– А я и не люблю. Но не запечатлеть такое чудо – кощунство! Тем более, Муся тоже должна это увидеть. Ей понравится. Она скажет, что мечтает жить в таком доме.

– Правда? А ты не мечтаешь?

– Не, – я скривилась. – Мне больше нравятся маленькие деревянные домики, которые находятся желательно в деревне. Поближе к лесу. Прямо какой был у моей бабы Яны!

– А куда этот дом делся сейчас?

– Бабушка продала, когда баба Яна умерла.

– Почему?

– Потому что там не было ни канализации, ни водопровода, ни газа. Так что, чтобы там нормально жить, нужны были большие деньги. А у нас их нет, поэтому и бабушка решила его продать.

Я грустно вздохнула и продолжила:

– Теперь он разваливается и весь порос крапивой и коноплёй.

– А как же хозяева?

– А хозяева живут где-то в городе! Материнский капитал с помощью милого домика бабы Яны обналичили. Бабушка теперь ругается на себя, за то, что домик продала. Говорит, думала, что за ним будут ухаживать. А они вон как поступили... Как же все это ужасно!

Ник молчал. Я отобрала у него телефон, полистала получившиеся фотографии, удалила парочку, где у меня совсем уж жуткое лицо, и отправила их скопом себе в скрайбер.

– Пошли, Ник, работать что ли...

Вспомнив домик бабы Яны, мне стало совсем грустно. Мы приезжали в ту деревню с мамой, бабушкой и дедушкой в прошлом году. И я со слезами на глазах глядела на былую очаровательную избушку. Она осела, потемнела, а крыша начала обваливаться. Мы с мамой пробрались к ней сквозь заросли крапивы, при этом получили кучу чешущихся волдырей. Дверь оказалась забита. И я с легкостью вырвала гвоздь из недр рассохшегося дерева. Мы попали внутри, и я едва не расплакалась еще раз. Запах дома бабы Яны... Он остался таким же. Ее мебель, покрытая пылью, стояла, как и раньше, на тех же местах. А в тумбе лежали веретена, которые я тут же забрала себе, несмотря на ругань мамы. И даже очки черепаховой расцветки лежали на столике, будто баба Яна ушла куда-то давным-давно, а не умерла. И ее посуда с розовыми цветочками оказалась в старинном гарнитуре.