Дома скорби строили, дабы приютить «всех обездоленных», как говорили церковники. Бродягам рассказывали о том, как много здесь еды и как мало работы.
Многие соглашались.
Так они подписывали вечный договор, после которого теряли свободу. Их тела и души, все они целиком, отныне принадлежали Домам.
– Я приведу ваше приобретение. – Управляющий попытался протиснуться в дверь, но я выставила ногу и зашла следом.
Передо мной предстало жуткое зрелище. Здесь не было даже лежанок. Накиданное поверх гнилого пола тряпье смердело. Под потолком вились мухи.
Люди лежали разве что не кучей, грелись друг о друга изнеможенными телами. Женщины и мужчины, старики и подростки. Все они ютились в ограниченном пространстве, в грязи.
«Как можно терпеть подобную несправедливость?» – промелькнула мысль, полная ужаса.
Но затем я увидела
Железный ошейник, сдавливающий шею, казался огромным.
– Триста четвертый! – громогласно прокричал управляющий. – Тебе повезло, тебя выкупила добрая девушка. Теперь у тебя есть хозяйка!
Мужчина вскинул голову. Медленно, словно не веря своим ушам, взглянул на своё запястье. Его бровь удивленно выгнулась, но затем он разглядел меня за спиной управляющего и поднялся на ноги. Безо всякой уверенности. С сомнением, которое читалось на его лице.
Мы молчали. Пока шли по двору, пока за нами закрывались ворота. Пока шагали по мостовой, никуда конкретно не направляясь.
Я не знала, что ему сказать.
«Да, я спасла тебя».
«Не нужно благодарности».
«Так вышло, не злись».
Эти фразы крутились в голове, но казались незначительными и глупыми. Во рту пересохло. Мужчина, идущий так близко, что я могла при желании «случайно» коснуться его рукой, молчал. Но это молчание было оглушительно громким. Осуждающим.
Ему жала короткая рубашка грязно-серого цвета, выданная в Доме скорби, и он раздраженно оттягивал тугой воротник. Осматривался по сторонам с плохо скрытой опаской. Не спешил начать разговор. Я видела, что на его запястье выжгли порядковый номер, и кожа вздулась сплошным ожогом.
Должно быть, это безумно больно.