Глава 31. Дикий побег

Глава 31. Дикий побег

Особняк был настолько огромным, что Иван никогда не понимал, зачем такие площади его отцу и паре помощников, находившихся у него в круглосуточном доступе. Иван шел по длинному, темному коридору, окна которого выходили в тихий внутренний дворик, в котором не было и намека на суету улицы. Он шёл вглубь особняка, в оранжерею. Не в кабинет. Хороший знак.

Иван толкнул тяжелую дубовую дверь. Отец стоял спиной ко входу, склонившись над низким столом из темного дерева. На столе, в простом керамическом горшке, рос карликовый можжевельник. Его ветви были причудливо изогнуты, словно застыли в немом крике. В руках у Аркадия Петровича были маленькие стальные ножницы с длинными ручками. На столе рядом лежала аккуратная горка из срезанных веточек, уложенных ровными рядами.

Иван встал в проёме, наблюдая. Отец не обернулся, не подал виду, что слышит его. Всё его внимание было приковано к дереву. Пальцы в тонких перчатках — Иван удивился, зачем они вообще нужны, — медленно провели по ветке, нащупывая что-то.

Нашёл.

Быстрое, точное движение. Молодой побег, тянувшийся вбок с упрямой жизненной силой, упал на бархатную подушечку, приготовленную специально для этого.

Только тогда Аркадий Петрович медленно повернулся. На его лице не было и тени напряжения, а взгляд был чист и спокоен, как офис после окончания рабочего дня.

— Жалеешь ветку — губишь дерево, — Аркадий Петрович отложил ножницы и вытер перчаткой лоб. Голос у него был глуховатый, уставший. — Вот эту, видишь? — он ткнул пальцем в свежий срез, — Она тянет столько сил, что центральный ствол начинает кривиться. Ещё чуть-чуть - и годы работы к чёрту.

Его взгляд скользнул по Ивану сверху вниз — от небрежно зачесанных волос до кроссовок, чуть запачканных уличной грязью. Ивану сразу показалось, что это он растет не туда, куда надо.

— Природа, Иван, не знает меры. — Аркадий Петрович снова повернулся к столу. Он бережно взял только что срезанную ветку, покрутил ее в пальцах, изучая свежий срез. — Ее главный принцип — избыток. Вырастить как можно больше побегов, авось какой-то выживет. Хаос в чистом виде.

Он положил веточку в общую кучу, так же ровно, как лежали остальные. На бархатной подушечке осталась капелька липкой смолы, и Аркадий Петрович с досадой потер перчатку о перчатку.

— Но настоящее искусство... — он провел рукой над изогнутой кроной бонсая, уже не касаясь ее, — начинается с ограничений. С умения убрать все лишнее. Оставить только суть.

Иван молчал, слушая этот вечный, заезженный монолог. Чего только ни придумывал отец, чтобы научить его правильно жить. В прошлый раз это была лекция об инженерах. Он хотел сказать что-то резкое, придумать умный ответ, но в голове вертелась только какая-то дурацкая фраза из старой песни, и он с трудом подавил улыбку.

— Твои последние увлечения, — отец произнес слово с легкой паузой, — напоминают мне эти дикие побеги. Эмоциональный шум. Он мешает сосредоточиться на главном.

— При чем тут... — начал Иван, но Аркадий Петрович поднял руку, мягко, но не допуская возражений.

— Когда-то и я думал, что можно позволить себе роскошь чувствовать. Что чувства придают работе уникальности, делают её более живой, — он говорил, глядя куда-то поверх головы сына, в пространство, где витали его собственные воспоминания. — Пока не понял: никому эта уникальность не нужна.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Я предлагаю тебе выйти из твоего андеграундного гетто, — Аркадий Петрович развернулся к сыну. — Софья Белецкая.

Иван нахмурился, перебирая в памяти знакомые имена. Пустота.

— Это кто ещё? Первый раз слышу.

— Это потому что ты играешь не там, где нужно, — отец усмехнулся. — Её последний альбом взял премию «Кремлёвские Куранты».

Иван молчал, давая отцу выговориться. Запах можжевельника и влажной земли вдруг показался удушающим. За панорамными окнами медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в мышиный, безрадостный цвет.

— Твой «Звукорой» не дотягивает до её уровня, вам просто негде было пересечься — отец провел рукой в перчатке по ветке можжевельника. Каждое его движение было настолько выверенным, что у Ивана невольно закралась мысль — а не репетировал ли отец этот перформанс заранее. — Она поёт на официальных приёмах, когда нужно показать настоящую современную Россию. Её отец не просто мой партнёр — мы из одной команды.

Аркадий Петрович опять взял ножницы и сделал точный надрез на соседней ветке. Иван поёжился.

— Видишь? Два сильных побега. Но растут врозь. — Его пальцы соединили ветки, искусственно переплетая их. Побеги сопротивлялись, пружинили, но под давлением скрещивались, образуя неестественный угол. — А теперь они будут расти в унисон. Получится не просто дерево. Это гармония, созданная моей рукой.

Он отпустил ветки, и они сохранили новую форму, будто смирившись со своей участью. Ивану захотелось отступить на шаг, но он не двинулся с места.

— Софья — это не про музыку. Это про бренд. Каждый её дуэт — заявление на всю страну. Работа с ней — это не концерты. Это доступ. В кабинеты, о которых твоя Рейн может только мечтать. Это признание на совершенно другом уровне. Ты сможешь играть тем, кто принимает решения — что будут слушать в следующем сезоне.

Аркадий Петрович отошёл от стола и подошёл к окну. Его отражение в стекле казалось призрачным, нереальным. В отличие от оригинала.

— Ты думаешь, я не понимаю твоих порывов? — спросил он, не оборачиваясь. — В твои годы я тоже мечтал о чистом искусстве. Проводил дни в мастерской, писал этюды. Мои работы хвалили критики. А потом ко мне пришли кредиторы. И оказалось, что им не заплатить картинами. Я выбрал силу. А твоя мать выбрала чувства, и сбежала. Кто знает её фамилию теперь?

— Ну по крайней мере забвение фамилии мне не грозит, она у меня такая же как у тебя, — Иван поднял взгляд к потолку, всем своим видом показывая отсутствие интереса — Я не нанимался музыку для утренников писать.

— Нет? — Аркадий мягко улыбнулся. — Подумай знаешь о чем? Остается ли искусство искусством, если его слышишь только ты? Твоя Рейн дала тебе почву для роста. Ты отлично начал, я смотрел показатели. Но этого недостаточно.

Иван смотрел на отца. Он вспомнил студию, ночные сессии с Леной, тот особенный трепет, который он испытывал, когда музыка рождалась из ничего. И ту странную, непривычную теплоту, которую он начал чувствовать к Алисе, никто из череды его прошлых девушек не воспринимал его всерьез.

— Отец, я... — он попытался найти слова, но они застревали в горле.

— Не оправдывайся, — мягко прервал его Аркадий Петрович. — Просто подумай. Не воспринимай Софью как женщину. Она — твоя возможность.

Он потянулся к следующей ветке, и вдруг рука дернулась — неловко, по-старчески. Ножницы со звоном упали на каменный пол. Аркадий Петрович засопел, наклонился, чтобы поднять их, и замер, опершись рукой о стол. Лицо его исказилось гримасой боли.

— Что? Позвать Марка? — Иван сделал шаг вперёд, но Аркадий резко отстранился, жестом запрещая приближаться.

— Дай... — он попытался взять себя в руки, но голос предательски дрогнул. Лицо покрылось мелкой испариной. — Воды...

Иван метнулся к низкому столику с хрустальным графином. Его собственные пальцы вдруг стали ватными, неловкими. Он протянул отцу бокал, тот неуверенно взял его дрожащей рукой. Аркадий Петрович сделал несколько мелких, жадных глотков, зажмурившись. Потом медленно, с усилием выдохнул. Ивану показалось, будто вместе с этим выдохом из отца вышла вся его сила, он весь как-то съежился и будто бы стал меньше. Почему-то в этот момент он испытал стыд. Странный стыд от того, что он увидел эту слабость.

Аркадий Петрович попытался поставить бокал, но его движения были неточными; он задел рукой аккуратную горку срезанных веточек. Одна из них, самая маленькая, упала на каменный пол. Взгляд Аркадия Петровича, мутный и невидящий, упал на эту веточку, покатившуюся по камню. Он смотрел на неё, но словно не видел — его сознание полностью погрузилось в борьбу с внезапно взбунтовавшимся телом.

Несколько долгих, тягучих минут в оранжерее стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым, сиплым дыханием. Он был похож на свой можжевельник — застывший в неестественной, напряжённой позе, парализованный невидимой силой.

Иван, затаив дыхание, наблюдал, как медленно, будто против воли, в глазах отца появляется осознанность. Пальцы слабо шевельнулись. Плечи медленно расправились. Взгляд оторвался от ветки, постепенно обретая обычную остроту. Даже в момент слабости, он не мог позволить себе потерять контроль полностью. Он с усилием выпрямил спину, но Иван видел, какой ценой ему это далось.

— Я не прошу тебя забыть о музыке, — продолжил он, уже окрепшим голосом хотя губы его все еще были белыми, — Просто подумай. И не тем местом, которым ты обычно думаешь, а как стратег. Что даст тебе больший простор для творчества — подвалы с пьяной публикой или Лужники? Выбор за тобой.

Иван молчал. В словах отца была своя, извращённая логика. Какой бы выбор он теперь ни сделал, цена будет одинаково высока.

Он мог остаться в подвалах «Звукороя» с Алисой, Леной и никому не нужной правдой. Или выйти на освещённые сцены с Софьей, и стать частью огромного отлаженного механизма. Отец смотрел на него, и в его взгляде уже читалась уверенность.