От моих манипуляций рукой член становится все тверже и больше. Как завороженная перемещаю медленно свой взор с плоти на лицо мужчины.

Добронравов, откинувшись на спинке кресла с закрытыми глазами, тяжело дышит.

Опускаю голову и, поняв, что выбора у меня нет, прикасаюсь к органу губами. От мужчины даже здесь приятно пахнет, будто подготовится, знал, что это случится именно сейчас.

— Продолжай, — рычит он.

Открываю рот и буквально насаживаюсь на член, немного опускаюсь, давясь слюной, странными ощущениями и его специфическим привкусом, который остается на кончике языка.

Внизу живота зарождается тянущее, болезненное чувство с каждой моей попытке взять мужской половой орган глубже в свой рот. Сосать остервенело так, чтобы мужчина, потерявшись в удовольствии, потерял контроль.

И мне удается.

Добронравов гулко станет, а я сильнее насаживаюсь на гигантский поршень, смачиваю его слюной, осторожно сосу, слизывая возбуждение языком.

— Точно раньше не сосала? — хрипло выдыхает он.

Мычу в знак отрицания. Слезы стекают из глаз, подбородок в слюнях, слезах, на губах отчетливо ощущается вязкая жидкость.

— Бляяя, — стонет он, а через секунду мне в горло выстреливает мощная струя, вынуждая меня поперхнуться, отчаянно борясь с рвотным рефлексом.

Он… кончил мне в рот. Как грязной шлюхе.

— Глотай, — приказывает, и я смиренно проглатываю все, что он мне дает.

Мне совсем не противно, в истерике я не понимаю вкуса его спермы. Рефлекторно, глядя на него снизу-вверх с откровенной провокацией, я провожу губами по своим, запачканным спермой, губам.

И проглатываю все до последней капли.

Вижу, как его глаза вспыхивают. Наливаются пламенем.

И я не знаю, зачем я это сделала.

— Иди сюда, — требует он и схватив меня за плечи, бросает на кровать.

Даже ойкнув не успеваю, как оказываюсь голой. Он трахает меня жестко, берет сзади, и с последним толчком кончает глубоко в меня, напоследок прикусив мочку моего уха.

— Таблетку выпьешь, — с безразличием выдает он, — Теперь ты их пачками глотать будешь. Мне дети не нужны.

И снова этот укол за грудиной.

Ему не нужны дети от меня.

Разумеется. А чего я ожидала?

Долго и счастливо, как бывает в сказках?

После его смерти никакого “долго и счастливо” у нас не будет.

Дождавшись момента, когда он заснет прямо на мне, достаю нож…

И вроде бы и момент нахожу подходящий и страх переборола, но…

Стоит мне замахнуться, как, перебросив меня на спину, бандит выхватывает орудие убийства из моих рук, вжимает меня в постель и жутко скалится.

— Ты что, думала, что я слепой?

Усмехается. Мне конец.

— Ты… ты убил мою маму! — выпаливаю, а из глаз брызгают слезы, — Я тебя ненавижу!

Его лицо вытягивается в непонимании.

— Уясни, — говорит он, нависнув надо мной, — Я никогда не убиваю женщин. А ты, похоже, какой крысой предательской была, такой и осталась, — хмыкнув, свободной ладонью он гладит меня по щеке.

— Не прикасайся!

— Больше не прикоснусь, — отвечает с равнодушием и встает из постели, — С этой минуты я закрываю тебя в подвале. Навсегда. Будешь пленницей в моей темнице, раз по-хорошему ты ничего не поняла.

Глава 22

Глава 22

Александр

— Господин, девчонка отказывается есть, — отчитывается один из моих людей, — Все как вы сказали, мы сделали.

Идиотка малолетняя.

Ножом на меня снова кинулась, но в этот раз я ее взгляд хорошо разглядел. Дурочка.

Так сильно сломать ее хотел, а сейчас… Даже не знаю, нужно ли мне оно.

Да и в целом, зачем мне эта девчонка? Отомщу ее отцу, и что потом?

Долго и счастливо? Хрена с два.

Такого не будет.

Пусть посидит в том отхожем месте немного, может мозги на место встанут.

— Добронравов!!! — слышу ее рев на нулевом этаже, — Ублюдок!

Неугомонная!

Дерзкая она, давно по губам не получала.

От рук совсем отбилась, и, если бы не этот ее нрав, я бы ни за что ее в подвале не запер.

Ну не для такой девочки-ромашки это место.

Наверное, думает, что я ее навсегда здесь как скотину запер, но нет.

Пусть пару часов посидит и подумает над своим поведением.

Она меня к Вике уже ревнует, пиздец.

Боже. Вика пришла ко мне во сне, как уже давно не приходила.

А эта милая, отзывчивая девочка, что поселилась в моих мыслях, оказалась в этот миг подо мной, блять…

Не хочу я ей свои слабости показывать. Не хочу, чтобы знала, что сердце мое способно было биться от любви когда-то…

Пусть боится и ненавидит.

Не смеет жалеть или же влюбляться, я этого не потерплю.

— Добронравов! Будь ты проклят за все!

Плачет. Стою у решетки так, чтобы девочка меня не увидела. Сучка. Авторитет мой в глазах охраны и прислуги роняет, ведь не притронусь же. Не перережу ей глотку за грязный язык. Не нагну здесь перед всеми, и не заставлю хер свой заглатывать по самые гланды на глазах у мужиков.

Сучка. Язык бы ей укоротить.

К вечеру вытащу ее отсюда и накажу. А пока пусть посидит.

— Рот свой закрыла, — цежу сквозь зубы, оказываясь прямо напротив.

Она смотрит на меня сквозь решетку: глаза-озера широко распахнуты, в них плещется ярость. Зареванная, испуганная, но все равно смелость из себя строит.

Надеюсь, никто не сделал ей здесь больно.

Замолкает. Боится меня, дурочка, и пусть боится, иначе мне избить ее перед всеми придется, если хуйню какую-нибудь снова выкинет…

Никогда. Хоть после этого руки себе отрывай.

— Закрыла, — повторяю властным тоном, — Я твою мать пальцем не тронул, но, — вспоминаю причину ее бешенства, — Еще одно слово — и тебя я здесь раком поставлю. А потом по кругу пущу, — киваю в сторону ребят, чтобы до девчонки дошло, что со мной шутки плохи.

Настя жмется в самый угол как растерянный, зашуганный котенок. Бедная девочка.

Как она на колени передо мной становилась.

За отца-ублюдка просила меня выебать ее, лишь бы он жил…

А эта псина дочь родную продала. Фу.

Видит господь, как я хотел стать отцом, но не вышло. В груди колет от одной мысли о том, что Вика с малышом моим под сердцем на тот свет отправилась, а я…

Не будет у меня никаких детей, больше нет. Но если бы были — я бы весь мир к их ногам положил.

Начистил бы рыло тому, кто мою дочь обидит, как я обижаю это нежное создание, что трясется передо мной.

Мои руки по локоть в крови, пусть и уебков, а Настеньке другого от жизни надо.

Не должна она в меня влюбляться. И детей от меня рожать не должна.

И я тоже… Не должен смотреть на нее как на женщину. Не трону больше.

Никогда.

Анастасия

— Что ты разоралась, а? — выпаливает он.

Дает какой-то знак своему головорезу и тот открывает мою темницу.

Он реально меня здесь запер.

Одну-одинешеньку в холодном, сыром подвале без окон. С маленькой койкой в углу, наверняка пропитавшейся плесенью и мочой.

Ну, пусть не мочой. Но там точно чем-то воняет.

Входит внутрь, я инстинктивно пячусь назад, упираясь спиной в холодную, облезлую стену.

Даже не знала, что в этом доме есть подобные комнаты для пыток и заточения неугодных Зверю, людей.

— Ты почему ничего не ешь?

— Тебе-то что? Какое тебе дело?! Отпусти меня домой! — бью его кулачками по груди и плачу.

Добронравов ловит мои запястье, заставляет посмотреть ему в глаза. Смотрит как-то подозрительно.

— Таблетки пила?

— Пила! Я не хочу от тебя детей! У тебя никогда не будет детей ни от меня, ни от кого-то другого! Правильно Вика сделала и избавилась…

Он замахивается на меня рукой, огромная ладонь повисает в воздухе. Запоздало жмурю глаза: если он меня ударит, то на мне живого места не останется.

Лицо Зверя перекашивается, стягивается гримасой боли.

— Сука, — цедит он, — Закрой свой поганый рот. Ты мизинца моей жены не стоишь, чтобы иметь право раскрывать свою пасть. Проклятая сучка, — выплевывает слова и схватив за плечо, швыряет меня на ту самую койку-кровать.

— Заприте ее, — отдает распоряжение, — Не хочет есть — пусть не ест. Не церемониться и не говорить с ней ни в коем случае. Узнаю, что болтали — бошки всем оторву.

И он уходит.