– Не надо о ней, Зевс,– остановил друга.

Не надо, нет…

И впервые, как ни странно, не потому, что мысли о бывшей жене вызывали боль…

Потому что чувствовал себя как-то неправильно, постыдно, словно бы предавал… Я думаю о другой. Все время. Думаю, как мальчишка. Не выходит она из головы. Вот так за какие-то считанные дни все изменилось…

Встал. Халат сполз с плеча. Я больше не чувствовал себя врачом. Но и героем не чувствовал тоже.

Только мужчиной в раздрае. С болью в груди, которую сам бы описал как нестабильную.

Я снова пошел к ней. Без причины. Без повода. Просто… не смог иначе.

Вероника сидела на кровати, закинув ногу на ногу, и рисовала пальцем по экрану планшета. Цвета на электронном холсте были странные – грязные, как будто кто-то взял любовь и ненависть, перемешал их кистью и разбросал мазками.

– Что это? – спросил я, подойдя ближе.

Чуть более близко, чем того требовала субординация между лечащим врачом и пациенткой.

Она остро как-то посмотрела на меня. Остро и пронзительно. Какие же все-таки глаза у нее бездонные… Грустные, умные, небесно красивые… Не девочки двадцати двух лет…

– Это боль. И любовь. Иногда одно и то же. Иногда одно излечивает другое…

Я молчал. Отзывались ее слова в сердце. И рисунок тоже что-то цеплял. Она отложила планшет, посмотрела на меня:

– Артур Титалович, а вы когда-нибудь… любили?

Я чуть улыбнулся. Горько.

– Я умею чинить сердца чужих, Ника. Но к своему доступ давно потерял. Знаешь, это как забытый пароль… Не можешь зайти на почту, хотя уведомления на телефон все еще приходят, что тебе кто-то туда пишет. А ты? Любила? Любишь?

– Я?– усмехнулась она горько,– не успела, наверное… Слишком быстро перешла в тот возраст, когда разочарование перекрывает все другие эмоции. Эмоции ведь- это гормоны… Так вы, врачи говорите… Вот, мой гормональный фон слишком быстро поменялся…

– Что у тебя с мужем, Вероника?– спросил в лоб, не задумываясь, перейдя на «ты». Нервы сдавали, – завтра днем тебя выписывают. Я больше не смогу держать тебя здесь и оттягивать вашу встречу. Он все время пороги обивает, волнуется. Переживает… Понимаю, что не хочется тебе говорить о том, что между вами произошло накануне приступа, но если тебе нужна помощь, самое время об этом сказать…

Она резко отвернулась к окну. Заметно занервничала. Пульсометр на руке истерично запикал.

– Я попробую помочь, Ника,– продолжал я,– и думаю, что у меня в принципе на это хватит сил и возможностей. Но для этого мне нужно видеть всю картину… Зачем ты ездила в отель? Кто тебе слил информацию, что он там тебе…– язык не повернулся договорить предложение,– ты так сильно распереживалась из-за его поведения? Ревноуешь?

Я говорил- и видел, как меняется ее лицо…

Кожа бледнеет, глаза расширяются…

Дыхание становится все более частым.

– Что… что он вам наплел?– по тембру голоса сейчас я понимал, что дело там не в обиде или волнении. Ника была в ярости…

– Он сказал, что ты застала его в отеле с любовницей и тебе стало плохо…

Она посмотрела на меня, как на умалишенного. А потом просто начала смеяться. Громко, заливисто и горько.

– Я никогда бы не поехала в отель сама, Артур Титалович. И мне все равно на измены этого человека. Само это слово тут неправильно, ибо оно имеет смысл лишь в отношении тех, чья верность для тебя важна. А это слово даже марать не хочется о Геннадия. Он недостойный человек, чтобы оперировать в его отношении словом «верность». Геннадий сам притащил меня в тот гадюшник. Меня и очередную свою… девку,– она сказала это – и ее лицо исказилось от отвращения,– он хотел, чтобы я… чтобы они… чтобы мы…

Закрыла лицо руками. От жгучего стыда, отчаяния, шока.

Мое внутренне отторжение и неприязнь к этому мужчине стали в сотни раз сильнее. Я так сильно сжал в этот момент руки, что случайно затисавшийся в них карандаш по привычке, который я держал, чтобы контролировать эмоции, переломился…

– Ты хочешь уйти от него?– спросил сипло.

Она молчала. Опустила глаза, словно бы утратив интерес к нашему разговору, вернув все свои внимание рисунку на планшете.

Я встал.

Внутри разрастался пожар.

Испепеляющий, деструктивный, опасный своими последствиями…

– Мне бы хотелось, чтобы меня любил такой, как вы,– произнесла вдруг тихо мне в спину, когда я был уже у двери.

Вот так прямо и смело.

Меня аж шибануло.

Отвык я от такой непосредственной откровенности.

От вульгарных, смело предлагающих себя трахнуть баб не отвык, а вот от такого- еще как…

Ее голос был ненаигранный. Никакой манипуляции. Только тишина, и правда, обнаженная до дрожи.

У меня дернулся кадык. Внутри что-то поползло. Обернулся.

– У меня ночное дежурство, Ника. Нужно проверить кое-что в документации, я буду у себя. Зайду к тебе на вечернем обходе. Давай так- если ты надумаешь предпринимать какие-то решительные шаги, я буду готов это обсудить. Потому что потом может быть слишком поздно. За пределами клиники помочь тебе мне будет сложнее.

Она не сказала ни слова. Только кивнула.

ГЛАВА 5 Артур

ГЛАВА 5

Артур

Выбежал из ее кабинета, как трус. Нужно выдохнуть. Нужно осмыслить, что ж меня так бомбит…

Зашел в кабинет. Закрылся. Сел. Стянул галстук. И – вопреки правилам – плеснул себе на палец-два виски. Один глоток. Второй. Горло обожгло, но мозг – не отпустило.

Что же мне делать с тобой, девочка-мотылек?

Выдохнул устало.

Изматывала меня эта ситуация.

И сам не понимал, зачем ушел в нее по уши.

Не мои ведь проблемы.

Мало разве я видел всяких сомнительных семейных сцен?

И ведь мы даже не флиртовали с ней.

Общались, да. Но у меня с пациентками бывало и похлеще. Я не святой, совсем. Глобально много за что за мою стремительную карьеру меня можно было прищучить. И ведь ловили, и скандалы были, и даже этические комиссии. Все перекрывали мои руки- я умел решительно делать филигранные надрезы, спася жизни сотням людей. Многие из них были очень влиятельными. А после спасения- сильно благодарными.

Враньем будет сказать, что я не пользовался своим положением. И столь продвинутая по технике и оснащению кардиология- результат этих самых «благодарностей», и мое личное состояние…

Видимо, вот такой образ успешного во всех смыслах врача и триггерил…

Женщины говорили, что я красив и привлекателен.

А еще у них есть эта излишняя эмоциональность. Вечно накручивают-наверчивают себе. От того и все эти постоянные влюбленности в своих лечащих врачей… Опять же гормоны. Только лучше им не знать. Лучше вообще обывателям не знать, как досконально устроен наш организм- в уныние впадут и депрессию. Сразу поймут, что сказки нет. Как и волшебства…

Ручка повернулась. Дверь отворилась.

Медленно. Без звука.

Вероника…

В больничной сорочке. Босиком. С распущенными волосами.

Что там я про чудо говорил?

Ты что творишь, девочка?! Кто тебе вставать разрешил вообще?!

Она закрыла за собой дверь. Тихо, словно бы это не человек был, а нечто воздушное, эфемерное… Подошла. Ни слова. Бледные губки приоткрыты…

Просто пересекла кабинет. Стала рядом. Глянула в глаза. Я даже не успел выдохнуть.

И поцеловала меня.

Сама.

А сердце мое…

…на мгновение остановилось.

Я не тронул ее, хоть и хотелось. Стянуть тонкую талию кольцом рук, вжаться в хрупкий стан, но с такой высокой, волнующей грудью, очертить формы узких покатых бедер…

Только обнял. Осторожно. Как держат воду в ладонях – чтобы не расплескать. Внутри меня все горело. Но не от похоти. От нежности.

Она дрожала. Щека прижалась к моей. Слезы. Горячие. Прямо на кожу.

И этот запах- клубники и нежности. Даже больничные дезинфекторы перебить его не могут.

Потерял себя, потерялся в ней.

И только рациональный взрослый мужик во мне молотком по виску.

– Ника…– продрал хриплое горло,– Вероник… Это что?– отстранился насилу. В глаза посмотрел с близка. Нахмурился,– если это ты… чтобы я помог… Не смей больше! Я и так помогу! Я не твой муж!

Качает головой. Отчаянно, рьяно, сильно-сильно жмурясь.

– Не потому, Артур Титалович! Просто… просто так горько вдруг стало, что я… и не знала вовсе, как это… Целоваться- когда тело дрожит от одного только взгляда на человека… Я… думаю все время о Вас… Завтра мы расстанемся… И что мне останется? Только это вот скудное воспоминание… Для Вас это ничего. А для меня… словно бы целый мир! Не знаю, как объяснить…

Она говорит- а мое нутро раздирает о эмоций.

Сам не понимаю, как утробно стону и прижимаюсь к ее губам в ответ. Это полнейший сюр… Это… Это просто помешательство какое-то!

Пересилил в себе животное. Только тяжело, шумно выдохнул, обуздывая демонов, восставших перед молодым волнующим телом…

– Не отпускай меня к нему, пожалуйста… – прошептала. – Пожалуйста. Хочешь, я буду убираться у тебя дома? Могу собаку выгуливать, если она у тебя есть… Кушать готовить… Все что угодно… Только не отпускай… Я боюсь его… он доломает меня…

Я не знал, как дышать. Просто держал ее крепче. Она продолжала…

– А я… когда увидела такого, как ты… поняла, что я и не жила. Что если бы мне даже дали три дня жизни… я бы хотела, чтобы в эти три дня меня любил такой, как ты…

– Ника…– сдавленно, хрипло, по-мужски.

Она отстраняется.

Губки чуть приоткрыты. Глаза шальные.

Дергает пуговицы на сорочке, открывает бюстгалтер…

Меня ведет…

Хочу эту хрупкую нежность на столе.

Хочу ощутить ее зефирную упругость, хочу утонуть в этом невесомом ощущении эфемерности.