Она хмуро смотрит на меня, выпрямляет спину и огрызается:

— На самом деле, это тебе нужна помощь. И я здесь, чтобы ее предоставить. В четыре часа утра, если не раньше! И мне не нравится ни сарказм, ни подобное отношение, ни то, на что ты, черт возьми, пытаешься намекнуть.

Я не иду на поводу своих желаний, поэтому не впиваюсь пальцами в ее волосы, а скрещиваю руки на груди и смотрю на нее, тяжело дыша.

— Держу пари, он говорит тебе, что ты самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, верно?

Она говорит сквозь сжатые челюсти:

— На самом деле, он так и делает.

Ублюдок. Если я когда-нибудь увижу его снова, я выдерну пинцетом его лобковые волосы один за другим, затем засуну их ему в нос и подожгу.

— И держу пари, он дарит щедрые подарки. Смехотворно дорогие подарки. Украшения, которые ты даже не можешь носить на публике, потому что тебя ограбят ровно через десять секунд.

Она пристально смотрит на меня. Ее глаза из морского стекла тверды, как кремень.

— О да, — с сарказмом хмыкаю я. — В этом он великолепен. О-о-очень щедр. О-о-очень романтичен. А как насчет Шекспира? Спорим, он вдувает этот шекспировский дым прямо в твою задницу, не так ли?

Она приподнимает подбородок.