– Что вы хотели добавить, синьорина?

– Бенволио Монтекки не пытался вышибить мою дверь, – проговорила она. – Я не прошу вас понять, что происходило между нами, но поверьте мне – это действительно было проклятие, ваша светлость, дьявольское наваждение, и оно действовало на нас обоих. Но даже в таких обстоятельствах, даже притом, что его привело ко мне колдовство, он не позволил себе никакого насилия, никакой жестокости. Я закричала, чтобы спасти его, а не чтобы погубить.

– Ого, вот так поворот. – Герцог выпрямился на своем троне, а по толпе пробежал возбужденный шепоток, которого я не мог разобрать. За моей спиной уже собрался весь цвет города Вероны. – Как же это?

– Я хотела заставить его отойти от моей двери прежде, чем я ее открою сама, потому что проклятье было сильнее меня, – продолжала Розалина. – Хотела, чтобы он нашел предмет, на котором было проклятие. И он нашел его в комнате Джульетты и таким образом победил зло. – Она едва заметно вздохнула. – Я признаюсь, что мы целовались, ваша светлость, но никакого насилия в этом не было и я не испытывала ничего, кроме удовольствия, – потому что я люблю его, ваша светлость. Я знаю, что он враг моего дома, я знаю, что между нашими семьями пролиты реки крови. Но надеюсь, что хотя бы смерть наших дорогих, ни в чем не повинных кузенов сможет прекратить эту войну. – Она повернулась к своим тете и дяде: – Вы говорили, что там, в склепе, вы плакали и Монтекки плакал вместе с вами. Вы говорили, что горечь яда, от которого умер Ромео, вы чувствуете у себя на губах…

– Но…

– Она права.

От этого голоса я вздрогнул: сила, которая всегда гремела в голосе моего дяди, теперь ушла, а сам он стоял, одной рукой тяжело опираясь на трость, а другой держась за руку моей матери, которая стояла рядом с ним.

– Я обещал воздвигнуть статую в честь юной Джульетты, а Капулетти решил сделать то же самое в честь моего Ромео. Так неужели мы будем отрицать любовь живых, воспевая любовь мертвых?!

Я искал в лице матери следы тревоги или негодования, но она улыбалась мне сквозь слезы, и я видел, что она по-настоящему и безоговорочно счастлива.

А потом вдруг раздался громкий, требовательный стук клюки, толпа расступилась с поспешной готовностью, и в зал вошла, поддерживаемая трепещущими слугами, сама Железная Синьора, моя бабушка. Она была одета в черное, и все эти слои бархата, кружев и тюля делали ее похожей на обуглившийся труп. Лицо ее было ужасающе бледным, а выразительные глаза метались по комнате, отмечая врагов, а потом она остановила полный бешенства взгляд на мне.