— Твоя мама за стенкой, — шепчу я, когда Давид подминает меня под себя, заводит руки за голову. Мы не двигаемся, всматриваемся в темноте в лица друг друга и тяжело дышим.

— Я помню, — говорит он и начинает стягивать с меня спортивки.

Я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе. Ловлю его поцелуи, хнычу, требуя большего. Он дразнит меня, скользит по грани, удерживает нас обоих от того, чтобы броситься с обрыва вниз головой.

— Так что? — замирает он, нависая надо мной. — Я же вижу, тебе хочется.

В этот раз его слова срабатывают по-другому. Я злюсь. Потому что понимаю, что он играет со мной. Глупая обида, знаю, но задевает.

— Да пошел ты. — Я пытаюсь сбросить его с себя, упираюсь ладонями в крепкую грудь, а в следующий момент громко вскрикиваю, напрочь забыв о его маме за стенкой, потому что Давид резко входит в меня. На всю длину. И замирает, словно пытается насытиться этим моментом.

Я чувствую, как во мне пульсирует его член, чувствую напряжение Давида и то, как трудно ему сейчас сдерживаться.

— Я бы донес тебя до кровати, но она начала поскрипывать после того, как племянницы весь день скакали на ней, поэтому…

Я закрываю глаза и подаюсь бедрами ему навстречу. Давид задерживается во мне всего на секунду и медленно выходит, а потом снова и снова повторяет эти движения.

Я растворяюсь в нем, сама не замечаю, как начинаю громко стонать, поэтому Давид закрывает мне рот ладонью. И эта грубость неожиданно заводит еще больше. Он наращивает ритм, движения становятся жестче, поцелуи превращаются в укусы. Я чувствую, как внизу живота скручивается пружина, а потом меня накрывает волной удовольствия такой силы, что на какое-то время я, кажется, оглохла и ослепла.

Давид в последний раз врезается в меня и с рыком кончает внутрь, нисколько не заботясь о контрацепции. А потом падает рядом, пытаясь восстановить дыхание.

Он молчит, я тоже не спешу говорить. Пялимся в темноту, расслабленно развалившись на полу.

Его пальцы перебирают локоны моих волос, нежно проходятся по телу. Так хорошо, хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась.

Но мне приходится разбить это очарование.

— Это ничего не меняет, Давид. У меня билет на послезавтра.

— Ты не сможешь улететь, — после долгого напряженного молчания говорит Давид. — Не хотел говорить тебе это сегодня, но вы попали в программу защиты свидетелей и теперь должны докладывать о каждом своем шаге.

— Что? — Я привстаю, упираясь локтями в пол.

— Я веду переговоры с органами, чтобы обойтись охраной моих ребят. Не думаю, что вам грозит опасность. Им некому уже мстить, твой отец мертв, у них других проблем до хрена после ареста. Не волнуйся, Лера, это не затянется надолго. Может, несколько недель, максимум месяц.