– Все не так уж и сложно, как меня пугали, – говорю я.

– Вообще фигня! – отзывается Максим. – Поменял, накормил, уложил. Делов-то!

Максим

Три часа ночи.

Я брожу по квартире с орущим Марком на руках.  Ника укачивает Маргаритку, которая тоже отчаянно вопит. Блин… Нормально же все было! Что им теперь не нравится?

Уже четвертый раз за ночь просыпаются. И устраивают концерты то по очереди, то хором. Марк ведет партию басом, Маргаритка подхватываем своим тонким девчачьим голоском. Но порой может так затянуть, что уши закладывает!

Так. Кажется, дочка затихла. Но, если я зайду в детскую с орущим сыном, она наверное, проснется…

Я осторожно заглядываю, улучив момент, когда Марк немного сбавил звук своей сирены. И говорю Вероничке:

– Он, наверное, есть хочет.

– Не хочет, он полчаса назад поел.

– А чего он хочет?

– Может, колыбельную?

– Что?!

– Спой ему колыбельную.

– Я?!

Я всегда говорю, что мне на ухо наступили как минимум пять медведей. У меня нет ни слуха, ни голоса. Я никогда не хожу в караоке и не пою ни хором, ни пьяный.

Но Ника командует:

– Пой!

Бросив на нее укоряющий взгляд, я ухожу в гостиную с плачущим Марком на руках. Брожу туда-сюда, качаю его. Он все равно плачет.

Блин… придется петь. Я прокашливаюсь. Начинаю сиплым голосом: