Картер прерывает поцелуй, и я понимаю, что слишком затянула его. Я должна была отступить, но вместо этого меня втянули.

Сглотнув и избегая его взгляда, я возвращаюсь к своей еде и смотрю вверх, чтобы убедиться, что Эрика ушла. Она. Если бы я была на ее месте, я бы тоже не стояла там и не смотрела на это, что было моей первоначальной мыслью. Теперь мой разум слишком затуманен для мыслей, я слишком очарована Картером и его волшебным ртом.

Соберись, ум.

Рука Картера обвивает мою талию, небрежно собственнически. Другой рукой он поднимает свою фахиту. — Хорошая мысль, детка, — замечает он.

— Это был сценический поцелуй, — уверяю я его. — Ничего более.

— Угу, — говорит он неуверенно. — Почему же ты тогда смущаешься?

— Я не смущаюсь, — бормочу я.

— Ой, ты краснеешь? — спрашивает Картрайт, ухмыляясь мне. — Она краснеет.

Я смотрю на него через стол. — И ты, Брут [Прим.: Марк Ю́ний Брут — римский политический деятель и военачальник из плебейского рода Юниев, известный в первую очередь как убийца Гая Юлия Цезаря]?

Картрайт хмурится. — Хм?

— Я куплю тебе книгу на Рождество, — говорю я ему. — Даже в том случае, если к тому времени мы не будем иметь ничего общего друг с другом. Если тебе в шкафчик сунут случайный экземпляр «Юлия Цезаря», знай, что это от меня.

— Лучше, чем то, что он подсунул тебе в шкафчик, — бормочет Картер.

Я поднимаю бровь и смотрю на Картрайта, вспоминая смазку, которую кто-то положил в мой шкафчик несколько недель назад. — Серьезно? — Я спрашиваю его.

У него хватило такта выглядеть застенчивым из-за этого, но я знаю, что это только потому, что сегодня я нахожусь в благосклонности Картера. Как бы мне ни хотелось списать Эрику со счетов, больше, чем кто-либо другой за одним из этих столиков, я знаю, что она не совсем неправа насчет Картера. Прямо сейчас она может быть между его прицелом, но он может повернуться на десять центов и относиться к любому из нас точно так же. Завтра он может устать гоняться за мной, а к этому времени на следующей неделе Картрайт снова без угрызений совести оставит смазку в мой шкафчик.

Это поверхностный, ненадежный мир, этот мир Картера. Кто-то может подумать, что иметь таких друзей, которые беспрекословно выполняют его приказы, было бы утешительно, но я понимаю, почему это не так. Потому что то, что Картер сказал мне давным-давно, очень верно. Этим людям он не нравится, им нравится то, что делает для них, их близость к нему. Они следуют его приказам не из преданности или искреннего желания поддержать его, а из страха — страха, что, если они переступят черту, он их прогонит, и все блага его дружбы исчезнут в облачке страсти. Дыма.