— Кто отец? — фыркает презрительно Давид, кладет кулаки в карманы серых, отутюженных до идеальных стрелок брюк. — Олег? Это чмо, неспособное заработать ни копейки без своего папочки? Ты серьезно? Что он может дать тебе? Детям?

Его слова бьют хлестко, четко попадая в цель, рану, что кровоточит и гложет меня изо дня в день.

— А ты кто? — кидаю ответный удар. — Донор биоматериала?

Вижу, как от моих слов темнеет его лицо, даже внешне он будто стареет на несколько десятков лет. Грозовая туча нависает над нами, воздух потрескивает от напряжения.

— Не шути со мной, Ева, — цедит сквозь зубы, — завтра же я подам документы на установление отцовства! Ты лишила меня пяти лет их жизни, больше я тебе этого не позволю!

Чувствую, что Давид доведен до предела. Лимит его терпения исчерпан, грядет буря. Сглатываю и молчу, с одной стороны, желая расцарапать его лицо, с другой, опасаясь его буйного нрава.

— Тебе не нужны дети! Ты просто хочешь получить пакет акций, Давид. Я знала, что ты бездушное чудовище, но не настолько же… — сглатываю, хватаясь рукой за горло, в глазах мелькают мушки. Мне дурно. Не верю, что это наяву. Не верю, что наконец настал тот час, который я видела в кошмарах.

Давид узнал о детях и хочет их забрать. Он богат, в его руках так много власти, он безжалостен и перешагивает через людей, сминая их души в крепком кулаке, ради достижения своих целей.

Смотрит на меня волком, в черных глазах плещется презрение. Ощущение, что разговариваю с каменным столбом, а не с человеком.

Но мои мальчики ему не нужны. Он просто хочет их использовать!

— Что я могу сделать, чтобы ты оставил нас в покое? — подаюсь к нему в отчаянии. — Неужели нельзя разобраться полюбовно? Пожалей их… Пожалей нас, Давид…

Неужели в нем не осталось ничего человеческого?

Гадкая ухмылка словно разрезает каменное лицо пополам. Он наступает на меня, прижимает к стене, расставляя руки по обе стороны от моей головы. Мы непозволительно близко, я чувствую его дыхание на своем лице и не дышу. Давит всем своим весом, авторитетом, окутывает запахом из прошлого, от которого я становлюсь уязвимой и переношусь на шесть лет назад.

— Ты можешь кое-что сделать, Ева… — шепчет в губы, проникая в самую мою суть своим хриплым голосом и пристальным взглядом, обещающим наказание.

— Милый, вы… — не вовремя залетает в кабинет Милана, резко открывая опрометчиво незапертую мной дверь. — Поговорили?

Она спотыкается на полуслове, переводит взгляд с меня на мужа и обратно, обхватывает себя руками за талию. И глаза такие беспомощные, что даже мне хочется пожалеть ее. И, не знай я об их коварном семейном плане лишить меня детей, прониклась бы к ней этой ненужной никому сестринской эмоцией.