– Как дела в школе? – спрашивает он, шагая на кухню. – Все хорошо?

Следую за ним по пятам, удары сердца становятся все тише.

– Да, все отлично. Учителя больше озабочены одиннадцатиклассниками, поэтому нас не загружают.

– Это хорошо, – отвечает папа и ставит пакеты на стол.

Целлофан сползает, открывая горлышко бутылки с золотой пробкой, и я поджимаю губы. Папа замечает мой взгляд и шагает вперед, загораживая покупки спиной. Он тяжело вздыхает, снимает очки в тонкой черной оправе и растирает пальцами и без того красные глаза:

– Лана, это все временно. Сейчас сложный период, но я обещаю, что скоро…

– …все наладится, – заканчиваю фразу, которую слышу уже три месяца. – Я знаю.

– Если ты хочешь поехать к маме, я пойму.

Единственное, чего мне хочется, так это закричать что есть сил: возьми себя в руки! Опускаю голову, кровь приливает к голове и пульсирует в висках:

– Я сделала овощную запеканку из замороженной смеси, она в духовке.

– Поужинаем вместе?

Мне бы очень этого хотелось, но не уверена, что вынесу еще хоть минуту.

– Я не голодна. Пойду вынесу мусор и сяду за уроки.

– Я мог бы и сам…

– Нет, – отрезаю я и хватаю наполовину заполненный черный мешок, – я все равно собиралась немного прогуляться.

– Тебе нужны деньги? На карманные расходы или?..

Поворачиваю голову и вымученно улыбаюсь:

– У меня все есть, не волнуйся. Поешь, пожалуйста, и отнеси свои грязные вещи в корзину, вечером запущу стирку.

– Солнышко, ты не должна…

Не хочу ничего слушать, поэтому разворачиваюсь и как можно скорее бегу в коридор. Запрыгиваю в старые кеды и распахиваю дверь, выскакиваю на лестничную клетку и спускаюсь, считая ступени. Сорок два, сорок один, сорок…