Натали фыркнула и отвела взгляд.

— Я не сорвалась. Я была в норме.

— Как ты в норме с июня, когда вы с Питером расторгли помолвку?

— Мама, если ты пригласила меня сюда, чтобы все выходные ворошить прошлое, то лучше не надо.

— Я беспокоюсь за тебя. Мы оба беспокоимся.

— Не нужно. Просто у меня был плохой день. Вот и все.

Плохие несколько месяцев.

— Спустись в кабинет. Отец хочет с тобой поговорить.

— Поговорить или прочитать нотацию?

Мать выпрямилась, разгладила льняные брюки с идеальными стрелками и коснулась гладкого низкого пучка окрашенных светлых волос. Соленый бриз угрожал в любую минуту выманить из заточения несколько соломенных прядей.

— Ты идешь?

— Да.

Нет смысла отказываться. Натали выбралась из кресла-качалки, волоча за собой плед.

В отцовском кабинете на первом этаже плясало пламя и манило к себе, размять холодные пальцы перед желтыми и оранжевыми языками. Из спрятанных где-то в потолке колонок лилась мелодия Вивальди.

Мать прочесывала помещение, как сержант на дежурстве, обдирая отмершие листья со своих призовых фиалок и выравнивая журналы, которые и так уже лежали идеальными стопками на полированном журнальном столике вишневого дерева.

Билл Митчелл вершил суд за письменным столом. Прорезавшие лоб морщины свидетельствовали о том, что он планирует обсуждать что-то серьезное.

— Ты хотел меня видеть?

Натали побрела по густому красному персидскому ковру и встала перед отцом, чувствуя себя снова тринадцатилетней.

«Мы отсылаем тебя, Нат. Это прекрасная школа. Там ты будешь счастлива. Ты можешь жить дальше, оставить все это позади...»

Мать заняла позицию в одном из кожаных кресел винного цвета напротив него и махнула Натали на второе.