Меня, скомканную словно тетрадный листок, накрывало воздушное одеяльце.

«Оно уникально. Это одеяло впускает и выпускает воздух, не позволяя вашему телу вспотеть в период всей ночи! Даже летом!», сказал нам продавец, уверяя о качестве данного товара, одним только своим видом очень смахивающий на крысу.

– Мам, а разве тебя не учили стучать? – прозвучал мой голосок из-под этого милого одеяла, возвращающий меня в детство, какой-то приглушённый и довольно хриплый.

– Вот только не говори мне, что ты снова читала всю ночь! – вскрикнула она, пихнув меня в бок. – Они манят меня, повторяя, что осталась всего одна глава, и мне ничего не остаётся, как послушаться их и поддаться искушению, – передразнила меня мама, скорчив забавную рожицу, размахивая руками и мечтательно посмотрев куда-то вверх.

– Неправда, у меня не такой голос, – я запульнула в неё подушкой, все еще отказываясь вставать, всем своим видом показывая неприступность данной «крепости».

Она отбросила её в сторону, забралась на кровать и начала прыгать словно маленький и капризный ребенок. Темные волосы мамы развевались словно под буйным потоком ветра и переливались на свету прекрасными медными цветами, будто флаг, а коротенький халатик оголял её стройные бёдра при каждом прыжке на моём «дорогущем матраце».

Меня распирал дикий смех, отличное начало дня перед ненавистной школой, пусть я и совершенно не выспалась. Но для школьников и студентов это обычное дело, потому что порой мне кажется, что по дороге в назначенное место я вижу не живых людей, а совершенно обессиленных зомби, так и молящих об одном дне для высыпания.

– Мама, перестань прыгать, а то меня стошнит, – скользнув на пол, воскликнула надтреснутым голосом, сдаваясь в подчинение этой безжалостной женщине, ощущая себя каким-то червяком, хотя именно данным существом я себя чувствовала каждое утро, и это мгновение не оказалось исключением, к моему глубочайшему сожалению.

Моё тело, такое же стройное как у матери, но более спортивное и молодое, распростёрлось на полу, накрытым белым ворсистым ковром. На мне миленькая пижама со времён, когда Мие стукнуло еще 13 лет: короткие шорты теперь врезались в задницу, а майка на лямках еле прикрывала грудь, ставшая чуть больше, но несильно отличавшаяся с того возраста. Эта пижама настолько дорога мне как память, что менять ее категорически отказывалась, тем более в ней меня кроме мамы никто не видел. Иначе от свидетеля пришлось бы избавиться самым безжалостным образом.

Женщина, прыгающая на кровати и, по существу, родившая меня на свет, наконец перестала испытывать мой матрац и вестибулярный аппарат на прочность, а желудок на наличие хоть какой-нибудь пищи, и обратила на дочь внимание.