Мы подошли к калитке. Герман стоял спиной к улице, и, когда я его обняла, увидела, как папа с упрёком покачал головой.

– Я пойду? – робко спросила я.

– Да, конечно, – замешкался он, уступая мне дорогу.

Я дотронулась до ворот, он схватил меня за руку, притянул к себе, коснувшись пальцами моего подбородка, запрокинул мою голову немного назад и поцеловал.

Я забыла про весь мир. Зачем он мне был теперь нужен?

Когда я переступила границу, отделявшую клинику от свободы, села в машину. Герман же скрылся в мрачном холле больницы.

– И что это было? – строго спросил меня папа.

– Что было? – отвлекаясь от своих мыслей, уточнила я.

– Вот это сейчас что было?!

– Ты же всё видел… – устало ответила я.

– Да, и требую объяснений!

– Пап, мне уже двадцать два года. Я абсолютно взрослый человек, который так же, как и все, имеет право на счастье и любовь.

– Но не с пациентом психушки!

– Пап, он – нормальный.

– Нормальные, как ты выразилась, здесь не лежат!

18.22.

Мы заехали к Жене и забрали мои покупки. Дома нас ждала мама. Папа пообещал, что, когда мы приедем, будет серьезный разговор.

Отец пытался убедить меня в опасности моих увлечений. Я старалась доказать ему, что, общаясь с Германом больше месяца, не выявила у него и намека на агрессию хотя бы по отношению ко мне. Главным же моим аргументом, которым я оперировала вдоль и поперек, была любовь.

К концу нашей дискуссии папа хлопнул дверью и включил телевизор в спальне. Мама осталась со мной.