Закончив с этим делом, я забралась на раковину и села перед ним, свесив ноги по обе стороны от него, откинувшись на руки и наблюдая за его уверенными движениями бритвой.
Он дернул уголком губ.
И тут я поняла, что
На нем не было рубашки и вообще какой-либо одежды, за исключением белых трусов. Опустив взгляд на его татуировки, я коснулась розы на груди.
– Что она означает?
Он на секунду замер, прежде чем продолжить свое занятие. В тот момент мне бы хотелось уметь читать мысли, чтобы понять, почему он так не хотел делиться со мной этими вещами.
– Она значит, что мне исполнилось восемнадцать в тюрьме.
Я сдержала удивление от того, что он мне ответил без сопротивления, и принялась обводить контур розы пальцем.
– Сколько тебе было, когда ты вышел?
– Девятнадцать.
Мне было всего девять, когда он впервые попал в тюрьму, и четырнадцать, когда он из нее вышел. Мое детство было далеко от идеального, но я начинала подозревать, что в этом человеке было гораздо больше глубины и тьмы, чем я думала.
Мои пальцы спустились ниже, к ребрам и к татуировке, которую раньше не видела. Это было созвездие, я узнала его угловатую форму. Когда-то я искала его через телескоп, после одного вечера на террасе.
– Когда ты набил эту?
Вместо ответа он поцеловал меня, слегка прикусив нижнюю губу. Невесомый жар разлился под моей кожей, и это было единственным ответом, который был нужен.
– Откуда ты столько знаешь о звездах? – спросила я.
– Читал. Много. В тюрьме больше нечем заняться.
– И ты помнишь все, что прочитал?