Всего лишь год назад, потратив семьдесят дуро[4] и едва не разорившись, он сыграл скромную, но достойную свадьбу с юной красавицей Марией Сепера-и-Монтойя, чей род также уходил корнями в дом властителей древней Каталонии Беренгуэров, однако последние два столетия бедствовал, пожалуй, еще больше, чем род дона Рамиреса. Однако сам дон Рамирес был невероятно счастлив, ибо брак их был заключен совсем не по расчету, а по глубокому взаимному чувству, вспыхнувшему однажды, словно костер в сухом июльском лесу.
Дону Рамиресу невольно вспомнился тот жаркий день, когда во время одной из своих поездок по предместьям он после долгой разлуки вдруг встретил товарища по военной кампании, в которой их самонадеянный молодой король, переоценив силы и свои, и союзников, вынужден был уступить Флориду англичанам. Дон Мариано немедля пригласил его к себе, в скромный дом на окраине Жероны. Под стакан агуардьенте[5] они весело вспоминали боевую юность. Подумать только — в те годы им едва стукнуло по восемнадцать! И вдруг, когда они уже затянули свою любимую балладу —
Войска короля Родриго Позиций не удержали, В восьмой решительной битве Дрогнули и побежали…перед взором дона Рамиреса возникло божественное создание.
На каменный пол виноградной беседки ступила хрупкая юная газель с большими темными глазами и каштановыми локонами выбившихся из скромной прически волос. Щеки ее так и горели румянцем от быстрой ходьбы, а их нежная кожа казалась розовыми лепестками, сверкающими под хрустальными капельками росы.
— Что, нравится?! — рассмеялся приятель, глядя на потерявшего дар речи гостя.
— Не томи душу, Марьянито, скажи ради всего святого, кто это? — едва справившись с охватившим его волнением, произнес наконец пораженный дон Рамирес.
— Это моя дочь, Пакито, моя прекрасная донна Мария…
И вот уже год живут они душа в душу, несмотря на то, что дон Рамирес более чем вдвое старше своей юной красавицы-жены. Счастливому отцу совсем недавно исполнилось сорок, в то время как Мария на днях должна была встретить лишь свой восемнадцатый день рождения.
Юная мать, прекрасно знавшая, что дон Рамирес мечтает о сыне, ждала мужа с легкой затаенной тревогой. Сколько раз он мечтал, как будет воспитывать своего мальчика, чтобы сделать его настоящим испанским идальго. И вдруг — дочь. Как он воспримет эту новость? Как сказать ему об этом?
— О моя дорогая Марикилья! — с порога выдохнул дон Рамирес и в следующее мгновение упал на колени перед низкой кроватью, на которой лежала бледная от перенесенных страданий молодая женщина.