И Слуцкий не уезжает. Он еще не знает, кто только что вернулся домой. Не знает, насколько здесь становится опасно.

А Давид изменился. Сильно. Мощные плечи, внушающее телосложение. Только глаза такие же — уставшие.

Он смотрел на меня долго, и ничего нельзя было прочитать в его глазах. Я тихонько выдохнула, и черный пристальный взгляд уловил этот выдох.

Давид приблизился к внедорожнику Слуцкого и несколько раз постучал по крыше.

Я напряглась. Выдохнув сигаретным дымом, Давид приказал:

— Можешь ехать отсюда.

Тихо. Емко. Но страшно.

Я незаметно кивнула Слуцкому в подтверждение. Так будет лучше — я не хочу войны. Я против кровопролития. Против боли и несправедливости. Давид ведь на все способен.

Тем более сейчас.

Я экстренно просчитывала пути отступления. Думала, что делать дальше. Я так скучала.

Когда он подошел, я втянула носом запах сигаретного дыма и морозную свежесть. Дым породил воспоминания. Заставил память усиленно работать.

Наши ночи. Горячие, ревнивые. До одури безумный роман, переросший из ненависти в нечто непонятное, но невероятно большое.

— Ну, привет, — раздалось в полной тишине. Рядом стояли чужие дома и высокие заборы. Слева лес, но он был не так страшен.

Как улыбка Давида.

Она вышла отталкивающей. Немного чужой. Беспечной и циничной.

Давид огрубел. Рядом с ним холодно, темно. Мрачно. Давид ждал объяснений.

Я не поприветствовала его в ответ, хотя и тосковала дико. Я дернула подбородком. Объясняться не буду, и Давид прекрасно об этом знает.

— Не рада мне? — он подошел ко мне близко и выбросил окурок в снег.

Рада. Безумно.

Хочется прикоснуться к нему — к его отросшей щетине, и легонько погладить. Хочется провести пальцами по его шероховатым губам и вспомнить его бесцеремонные поцелуи.