— Не боись, краля, обещаем не приставать! — ржач.

— Ага, — кривое объятие за плечи, снова смех. — Погреем. У нас настойка есть. Димас, поройся в бардачке.

Суют мне мутную бутылку. И фляжку толкают, накидывают засаленное дырявое покрывало на плечи. Колочусь.

Чувствую запах нестираной одежды, пота и земли. Перегара.

Толкаю рукой неопознанную жидкость.

— Спасибо.

Коллективный смех.

А ещё ёлочка. Зелёная, гадкая. Вонючая. Ненавижу эти чёртовы освежители воздуха! Интересно, если меня вывернет, они на меня не позарятся?

Красная «нива» трясётся по разбитой дороге, и если учитывать, что меня в принципе всегда укачивает, а ещё я давно не ела и боюсь, то к горлу подкатывает тошнота.

— А ты откуда такая чистая, красивая? — опять гогот.

— Замёрзшая. Аки, блль, снеговик, — еще гогот.

— Снежная баба.

Гомерический хохот.

Мне очень холодно. Печка работает, но всё равно. Рот почти не слушается. Еле-еле получается выговорить:

— Ненавижу Даниила Александровича Михайлова.

— Шо?

— А я смекнул, — лыбится тот, что за рулём. — Она от Дикаря ползёт. Только он мог такую снежную бабу взашей вытолкать.

— Дыа-а, — ещё одно объятие.

— Долго ещё? — Покачиваюсь в ритм прыгающей «нивы».

Все, как и я, зовут его Дикарем. Надо ж. Похож, значит.