Мама, сморщив нос, тяжело выдохнула. Ага! Сдалась! И наконец-таки отпив кофе, тихо и как-то отчаянно, отчего мне даже на секундочку стало стыдно, проговорила:

– Я знаю, родная. И про корочки твои и про категории. Сама же возила на эти курсы. Платила. Так! Не криви свой хорошенький носик. Да! Сама возила и платила. А затем забирала, тоже сама! Я мать или где?! Мне ли не знать, сколько и чего тебе стоило и о чем ты мечтаешь, Лара? Но я…

Она запнулась и, передернув плечами, нервно откусила кусочек бутерброда, тщательно прожевав. И явно не выдержав, придушенно выпалила:

– У меня плохое предчувствие, Лара. Мне кажется, если ты поедешь к этой своей Альтарине, можешь обратно не вернуться. Ко мне не вернуться, Лара. И не надо тут скептически двигать брови. И губы тоже!

Смешливо фыркнула. Но столкнувшись с потяжелевшим, грозным взглядом матушки, смутилась, невольно поежившись.

Да уж, взгляд маман крайне тяжелый. Я говорила, что не каждый выдержит? Ну, кроме меня. Так вот. Я тоже, как бы, не всегда могла.

– Пожалуйста, дочь, – снова сменила тактику Лизавета Котикова, на этот раз на умоляющую, ага. – Давай, ты поедешь хотя бы в другой раз.

Грустно вздохнув, выдохнула в чашку, пряча свое легкое разочарование этой маленькой семейной ссорой.

Нет. Так дело не пойдет, Лара. Котиковы не прячутся и не сдаются!

Отрицательно покачав головой, чем еще больше расстроила матушку, осталась непреклонной.

Предчувствие предчувствием, но я сама-то чувствовала, что к горе мне надо ехать как раз таки сейчас.

Вот прямо в ближайшее время.

Иначе могла потерять нечто такое, о чем буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

А этого уж точно не хотелось.

Но вот в чем вопрос. А если бы я знала, что на самом деле меня ждет, оставалась ли я такой же непреклонной?

Поехала бы?

* * *

Проснулась от слепящего солнечного света и, со вкусом потянувшись, первым делом покосилась на маленький настенный календарик, счастливо вздыхая.

Уже скоро я буду в Ранийске! Небольшой, вечно утопающий в снегах городок.

Прекрасный и уютный.