И с собой тоже творила немыслимое. Взяла зачем-то и постригла волосы, да еще и сделала дурацкую химию. Ире не понравилось, а отец даже не обратил внимания.

А в апреле Ира увидела отца с другой. Встретила случайно в парке. Он её не заметил – так увлечён был той, рыжей, в тёмно-зелёном плаще. А Ира не окликнула. Отчего-то вдруг стало стыдно, как будто это её застукали за чем-то плохим, а вовсе не его. И обидно было до жгучей боли в груди, аж слёзы на глаза навернулись.

Сначала хотелось опрометью броситься прочь, чтобы не видеть их, его, её. Но что-то словно держало, не давая уйти.

Что на неё нашло тогда – Ира сама не знала, но следовала за ними по пятам, неотступно, прячась то за голыми кустарниками и деревьями, то за киосками и фонарными столбами.

Они шли медленно, время от времени останавливались, иногда женщина кокетливо смеялась, запрокидывая рыжую голову. Ира сжимала кулаки, испепеляя взглядом её спину. Пару раз женщина оглянулась, будто почувствовала, что на неё смотрят. Мазнула рассеянным взглядом по прохожим и пошла дальше.

На город наползали холодные синие сумерки, в домах зажигались огни, но эти двое всё так же не спеша брели, ничего вокруг не замечая. В конце концов свернули с оживлённой улицы во дворы. Ира крадучись шла за ними, понемногу сокращая расстояние – в полутьме она могла легко потерять их из виду.

Они остановились у крайнего подъезда сталинской четырёхэтажки. Видимо, прощались. Отец воровато заозирался по сторонам и торопливо ткнулся к ней лицом. Поцеловались.

Ире стало противно. Думала уже уйти. Зачем дальше себя мучить? И так всё яснее ясного. Но тут отец развернулся и пошёл прямиком в её сторону.

Покорёженный остов детской горки, в тени которого Ира затаилась не дыша, служил слабым прикрытием. Отец запросто мог ее обнаружить. Но он, видать, все еще думал про свою рыжую, потому что прошёл совсем рядом и не заметил.

Ира уходить не торопилась. Прочла адресную табличку – Аптечная, 38. Обошла дом, всматриваясь в жёлтые квадраты окон. Какое из них? Не понять. Ничего, пообещала себе, придёт в другой раз и обязательно вычислит, в какой квартире живёт эта рыжая, и тогда… а что тогда – сама не знала. Не придумала ещё.

Дома Ира терзалась: сказать – не сказать матери? Решила не говорить. На ней и так лица нет. Глаза постоянно красные. Да и вдруг эта рыжая у папы ненадолго.

Хоть бы ненадолго! Может, эта рыжая вскоре разонравится отцу? И вообще ничего ведь в ней особенного нет, разве что моложе матери. Но зато мать гораздо красивее. У нее красота тонкая, изысканная. Рыжая ей и в подмётки не годится. Даже непонятно, что отец в ней нашёл...