Не правда ли, я изъясняюсь прямо как в восьмидесятые годы? Я и есть воплощение восьмидесятых, и никто в Милане мне в этом не соперник. Да, я больной отпрыск этих «чистых» лет, и я утверждаю это, не хвастаясь и не оправдываясь. Мое существование — лишь констатация этого в чистом виде.

Ладно, вернемся к моему брату, к его карьере молодого безупречного адвоката и к моему отчиму, который прежде всего заботится о себе, а уж потом — опять о себе. Единственный, кто не дергается — это я, несчастный метеор в ночном небе.

Вот так я и оказался в автомобиле этого дяденьки, наполненного только салом и самим собой, не умеющим даже машину толком водить. «Мерседес» ему нужен только, чтобы задницу массировать, а так водитель он никакой, ибо водителем надо родиться, а на дороге сразу видно, кто знает, как вести себя за рулем, а кто — просто законченный кретин.

Матушка моя сегодня была в версии daily chic, будто направлялась в салон для покупки «Пинтуриккьо», а вовсе не в школу, на аукцион глиняных божьих коровок.

Голова моя болела, сердце плакало, а сам я был в неясной прострации, какой-то такой — весь мяконький, разобранный. Это из-за того, что накануне вечером раскумарился по полной. Остатки дури — в одну харю. Возможно, инициалы, вышитые на кармане моей рубашки, должны всем свидетельствовать о моей респектабельности. Но как прикажете казаться респектабельным, если на рубашке недвусмысленно вышито вензелями ЛСД, а мы едем в новое здание International School, и там нас ждут, и наготове британский акцент, неизбежно присутствующий в самых пафосных школах Милана.

Что касается меня, то и начальная, и средняя школа оставили после себя гадкое впечатление. Слишком много правил, на мой взгляд, да вдобавок правил со всяческими please. Однако для моей сестры Лолы — девочки с довольно средними умственными способностями — это было лучшее учебное заведение в городе. Это чувствовалось, когда она показывала мне, Пьеру, моей матери и своему отцу чистенькие и безупречные библиотеку и спортзал: видимо, Лола посещала его редко, поскольку сама была пухлой (мы в семье ее называли — tabeuf, пышечкой), интернет-класс и непременный theatre, в котором приличные семейства демонстрировали свое благородство отпрыскам. Изделия были разложены на огромной стеклянной столешнице. Тут же вертелся непременный «представитель СМИ», снимавший аукцион для школьного ежегодника.

Вовсе не потому, что ее слепила моя сестра, но все равно — ее божья коровка показалась мне самым отвратительным предметом из всех выставленных на этом школьном аукционе. Она и вправду была ужасна: даже старательно наложенная красная краска не спасала ситуацию. Да как же можно дорасти до семи с половиной лет, картавить и не уметь лепить из глины приличных божьих коровок?! Мне вдруг подумалось: как по-английски «глиняная божья коровка»? Надо будет поинтересоваться у отличницы.