– Йоханнес дождался отправления поезда или раньше уехал?

– Раньше уехал. Я еще в спину ему смотрела да перекрестила на дорожку, чтоб хорошо добрался, не уснул в пути да не убился…

– …но цыганку вы с ним не видели? – переспросил Кошкин, задумываясь все больше.

– Да нет же, не было никаких цыганок!

– Любопытно… – пробормотал Кошкин себе под нос.

На всех допросах садовник отвечал одно: цыганка привязалась к нему на вокзале и, слово за слово, одурманила. А очнулся он, мол, уже в трактире. Однако сестра Ганса эту цыганку не видела… И в трактире ее не видели.

Цыганка-призрак, ей-богу!

Пока Кошкин размышлял, услышал, как над ухом его кашлянул Воробьев. Раз, другой – настойчиво. Тоже задать вопрос, что ли, хочет? Кошкин позволил.

– Маарика, вы сказали, беспокоились, чтобы ваш брат не уснул по пути, – подбирая слова, осторожно заговорил Воробьев, – это вы, позвольте спросить, образно или… в самом деле были опасения, что он уснет?

Маарика пожала плечами:

– Да не выспался он, что ли, ночью – зевал все дорогу, покуда нас вез! Чуть не спал в дороге. Вот я и переживала.

– Тётя… – вдруг, ко всеобщей неожиданности, пискнула ее дочь.

Пискнула невнятно, но слово «тётя» разобрать вполне удалось. Смотрела при этом девочка не на них, и не на свою мать – а в сторону. На полку со своими лекарствами.

Пока Кошкин соображал, Воробьев оказался проворней. И в этот раз даже сообразительней.

– Тётя бывала у вас? В вашем флигеле? – спросил он неуверенно.

Девочка, помедлив, кивнула.

А Воробьев уже приблизился к лекарствам, этикетки которых так пристально рассматривал минуту назад. Взял одну банок и показал девочке:

– Тётя брала эту банку?

Девочка снова кивнула. Вполне осмысленно – только в глазах был страх. Воспоминания о «тёте» точно были не радостными.

– Что тётя сделала с этой банкой?