—Мы и сейчас ещё можем. 

—Соколовский, я уже старая для этого. Мне тридцать восемь лет.  

—А по мне, так ты все ещё очень даже ничего, - его руки перемещаются на мои бедра, сжимая их. Горячее дыхание опаляет кожу на шее, прежде чем он цепляет ее зубами. По телу бегут мурашки, а когда кое-что твердое упирается мне в поясницу, то невольно начинаю дрожать. —Готов приступить хоть прямо сейчас.  

Отрицательно машу головой, откидывая ее назад, открывая ещё больший доступ к моей шее. Артем тут же пробегается по ней языком, а после обхватив губами мочку уха, тянет на себя. Еле сдерживаю себя, чтобы не застонать в голос.  

—Прекрати, - тихо молю его, не желая этого на самом деле. —Дети же увидят. 

—Им сейчас не до нас, - шепчет на ухо, вызывая ещё одну волну дрожи. —Они побежали встречать дедушек и бабушек.  

Резко открываю глаза и вижу, как в нашу сторону движутся родители в окружении наших детей. 

—Соколовский, ты идиот? - быстро скидываю его руки с себя и отхожу вперёд, поправляя причёску и платье. —У тебя совсем нет ни стыда, ни совести. Они же все видели. Вечером останешься без сладкого, и даже не надейся, что я забуду об этом. 

Стреляю в него недовольным взглядом, а после разворачиваюсь и иду встречать гостей. Я, конечно, должна злиться на своего мужа, но не могу. Это выше меня. Так же, как я не могу злиться на своих детей. Они ведь маленькие копии своего отца. И я сейчас не про внешность говорю. 

Боюсь даже подумать, сколько женских сердец разобьют наши оболтусы, когда вырастут. И тут ничего не поделаешь, они, как и их отец, умело пользуются своим обаянием, в особенности, когда им что-то нужно. Ну, или же, они что-то натворили.