Не дождавшись, что я закрою окно по-доброму, водитель делает это сам. Да-да, я в курсе, что ничего не решаю. Все мои действия продиктованы сверху. Даже сейчас в ушах звенит голос отчима:

– Что-то не так, Евгения?

Этот голос как всегда холоден и строг. Но я давно уже выросла и могу ответить, не дрожа, как перепуганный заяц, внятно сформулировав свои мысли:

– Я просто не понимаю, зачем мне ехать к чёрту на рога, чтобы просто его встретить. Это же четыреста километров!

– Вот и хорошо! В дороге как раз будет время, чтобы ввести нашего сидельца в курс дела. У тебя всё? – отчим бросает нетерпеливый взгляд на часы. – У меня ещё совещание в Центробанке.

– Что мешает мне это сделать в офисе? Когда он хоть немного придёт в себя.

Мой голос ровен, хотя хочется заорать: «Твою ж мать, папа, (мне с самого детства велено называть отчима именно так), человек вышел на волю после почти шести лет отсидки, дай ты ему хотя бы дух перевести! Дай ему смыть с себя тюремную вонь хотя бы…»

– Нам не нужно, чтобы он приходил в себя, – отчим поднимается из кресла, опирается мясистыми ладонями о шикарный стол из морёной карельской берёзы и, вот так надо мной нависая, придавливает взглядом. – Горозия – тёртый калач. Нужно понять, что у него на уме. Это тоже твоя задача, Евгения. Проблемы нам не нужны.

– Я думала, он освобождается для того, чтобы решать проблемы, а не для того, чтобы их создавать, – не могу удержаться от замечания.

– Никогда не знаешь, как будет, – отрезает отчим, давая понять, что дальше спорить с ним бесполезно. И вот я здесь, за четыреста километров от дома. Окно плотно прикрыто, воздух на комфортных плюс двадцать, но мне всё равно жарко, будто внутри что-то медленно тлеет. Возможно, моё нетерпение.

– Костя, а давай-ка попробуем прорваться на территорию.

– Что вы, Евгения Александровна! Это ж режимный объект.

Закатываю глаза. Когда это нас, интересно, останавливало? Правила созданы для простых смертных. А мы тут все – небожители. Усмехаюсь.

– Всё же попытайся. Не надо нам перед прессой маячить.

Как я и думала, спустя десять минут и пару коротких переговоров посредством висящей на ухе водителя гарнитуры, нам разрешают въехать на территорию. Ворота с лязгом захлопываются, отсекая наш кортеж от всего остального мира. Я выхожу из машины. Здесь откуда-то берётся сквозняк. Волосы взметаются над головой и падают на грудь. Раздражённо отбрасываю их за спину и неторопливо оглядываюсь. Где-то я вычитала, что для осуждённых вроде Горозии существуют специальные элитные тюрьмы. Усмехаюсь, потому как ничего элитного здесь и в помине нет. Клумба с редкими чахлыми бархатцами и высохшей в камень землёй, барачного типа унылое здание, провалы зарешеченных окон в зелёных, местами облупившихся и рассохшихся рамах, в которые, должно быть, страшно дует зимой. Я ёжусь – так, словно посреди лета ощущаю этот пронизывающий до костей холод. Отсюда хочется сбежать через минуту. О том, что мой новый начальник после этапирования из СИЗО провёл здесь почти пять лет, я стараюсь не думать.