– Ты бы определилась, – снова протянул пацан.

Люк. Его зовут Люк. Айда выгнула брови и смерила его саркастичным взглядом. Длинная белобрысая чёлка, рост рельса и размер ноги не меньше одиннадцатого. Пацан здесь именно затем, чтобы таскать мебель. И он ещё сопротивляется?

– Минус пять фунтов, – Айда скрестила руки на груди и прищурилась.

– Э-э-э! За что?!

Бедняга. А хотя… нет.

– За трёп, – она мотнула головой в сторону кресел. – Двигай молча, или будет минус десять.

Люк обреченно поник и развернулся к злосчастному креслу.

– Бессердечная женщина, – пробормотал он себе под нос.

Говнюк.

– Минус пятнадцать, – бросила Айда в широкую спину.

И, отойдя на пару шагов, присела на край дубового стола. Устало свесив голову, растёрла шею сзади. Ладно, лишать Люка пятнашки не стоит. «Бессердечная женщина» – это не «ведьма», «кобра», «язва» или что-то типа того. Она и в самом деле в десятый раз двигает долбаные кресла, и пацан тут совершенно ни при чём.

Сама же виновата. Это у неё глаза на заднице. Иначе не объяснить, как она умудрилась обтянуть два кресла из одного комплекта тканями разного оттенка. Салатовым и немного-другим-салатовым. Дерьмо! Заказчица будет в бешенстве. Она этого, конечно, не покажет, но с типично английской милой улыбкой попросит «придумать что-нибудь еще». А ведь это и так уже третья переделка несчастной гостиной…

– Ну чё, как? – в сознание проник голос Люка.

Айда вскинула голову и обшарила комнату взглядом. Мебель успела переместиться: теперь кресло потемнее стояло возле окна и освещалось солнечными лучами, а кресло посветлее переместилось в тень. Возможно, если не присматриваться, пронесёт. Да и под окном ткань выгорит, оттенки сравняются…

Боже, кого она обманывает?

– Айда? – снова подал голос Люк.

Она прикусила губу и взъерошила короткие тёмные волосы. Усталость уже дала о себе знать: эта комната сегодня отняла слишком много времени. А, чёрт с ней! Хватит.

– Оставляй, – Айда вяло отмахнулась и уронила руку. Люк возвёл благодарный взгляд к потолку. – Теперь тащи ковёр и торшер, – добавила она.

Облом.

– Мать твою, – шикнул пацан.