Рори настигает меня, и я выхватываю нож и целюсь прямо ему в сердце.

— Приблизишься, и на этот раз я не промахнусь.

— Скарлетт.

Голос Рори печален, он сломлен и именно такой, каким и должен был быть в моих мыслях. Но он виноват в этом, и моя милость по отношению к Рори исчерпана. Насколько это вообще возможно.

— Тебе следовало держаться подальше, — говорю я ему снова.

— Не уходи.

— Я говорила тебе, — говорю я. — Я, блядь, предупреждала тебя. И теперь тебе лучше быть начеку, Рори.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Скарлетт

Виноваты не звезды, а наши сердца - эти бессмертные инструменты, которые продолжают биться, несмотря на наши самые доблестные попытки их уничтожить.

БЕЗ ПОНЯТИЯ, почему я здесь.

Ничего не изменилось.

Моя мать все также ходит по магазинам и пьет, как и каждую среду днем. Я наблюдаю за ней через окно. За этой идеально ухоженной и абсолютно несчастной женщиной.

Она одна может поддерживать бизнес по производству ботокса наплаву.

Потому что она не хочет демонстрировать ничего настоящего или истинного.

Она всегда была такой. Она родилась несчастной и умрет несчастной.

Но этот секрет она унесет с собой в могилу.

Важно лишь то, как ее жизнь выглядит со стороны.

Людей не волнует, что в подсобке идет вражда между работниками, когда в витрине магазина выставлены гламурные вещи. Моя мама держит магазинчик по продаже гламура и глянца массам.

Красивые слова и практичные темы для разговоров. Консервативная, но модная одежда и лицо, неподвластное времени и законам гравитации.

Она заняла свое место под солнцем, как предписано родословной. Как и полагается Олбрайт. Она вышла замуж за старого богача, и у нее родился ребенок, как и полагалось. И тогда все пошло наперекосяк.

Я так и не смогла встать в строй, как должна была.

У меня было так много привилегий, что меня от одной мысли об этом тошнило. Я была благословлена всем. Во всей этой ситуации была одна критическая проблема. Я просто была не в состоянии играть ту роль, на которую меня выбрали. Я честно старалась, но так и не смогла стать той, которой меня хотели видеть. Она никогда не могла этого понять.

Она боролась за то, что имела всю свою жизнь. Она вгрызалась в это зубами и ногтями.

Она никогда не знала другого пути.

А все, что делала, я – это была разочарованием всей ее жизни.

Я смотрю в окно, как она потягивает свое шампанское чуть больше тысячи долларов за бутылку, и впервые в жизни мне становится по-настоящему ее жаль.

Мне жаль ее.

Моя мать никогда не узнает, что такое простое удовольствие - сказать кому-то «отвали». Делать что-то потому, что она хочет этого, а не потому, что от нее этого ждут.

Она никогда не узнает свободы в чистом виде, с теми цепями, в которые она так тщательно себя заковала.

Этот мир принадлежит ей, и мне здесь больше не место.

Ее мир никогда не был моим.

Но сейчас я понимаю это больше, чем когда-либо. Путь, который я наметила для себя, - единственный, по которому я могла бы пойти.

И мне нечего ей сказать.

Мне нечего сказать никому здесь. Кроме трех последних имен в моем списке.

Осталось всего три имени перед тем, как я по-настоящему сброшу оковы этой жизни.

ПОЕЗД кажется старым, хотя в Нью-Йорке я никогда не передвигалась на общественном транспорте. Олбрайты предпочитали личные авто для передвижений по городу.

Первый раз я села на поезд в тот вечер, когда уезжала отсюда. Я не знала, куда хочу поехать. Я просто взглянула на табло и выбрала следующий по расписанию поезд.

Так я оказалась в Бостоне.

С тех пор я ездила этим маршрутом туда и обратно несколько раз. Ни один из них не был таким мрачным, как в тот первый раз.

Теперь это больше похоже на приключение.

Мне нравится смотреть на людей и придумывать о них истории в своей голове. Я избегаю бизнесменов и ищу выделяющихся в толпе. Тех, у кого яркая одежда или чудоковатые татушки. Например, вон тот парень, читающий книгу по самосовершенствованию о том, как завоевать друзей.

Такие найдутся в каждой толпе незнакомцев.

Но сегодня все совсем иначе. Или, может быть, это я изменилась.

Мой взгляд останавливается на мужчине через два ряда напротив меня, читающем газету.

Нет ничего особенного, что привлекло бы мое внимание к нему. Просто ощущение, что, возможно, мы уже встречались с ним раньше.

Но он не бывший клиент и точно не житель Нью-Йорка.

Он старше меня. Думаю, ему около тридцати. Привлекательный какой-то грубоватой красотой. Военный насквозь. Он часто осматривается по сторонам и смотрит на всех, кроме меня.

Я – девушка, внимательная к деталям.

Всегда была такой.

Я подмечаю то, что другие обычно не замечают, потому что они так погружены в себя.

Например, как его брюки поднимаются чуть выше лодыжек, когда он сидит, и как одна из его лодыжек меньше другой.

Не меньше, а искусственная.

Я узнаю сустав протеза, потому что на улице есть девушка - Кеша, которая тоже носит такой протез. Как ни странно, существует целый фетиш на такие вещи, и девушка делает на этом деньги. Она любит повторять, что лучше, что случалось с ней – это ампутация ноги.

Но этот парень, рискну предположить, потерял свою в зоне боевых действий.

Его рука тоже покрыта шрамами, но поскольку он одет в куртку, о степени его увечий остается только гадать.

Взгляд на него заставил меня внезапно подумать о Сторм.

Я давно ее не видела. Но теперь, когда я снова в игре, это, вероятно, скоро изменится.

Я забываю о человеке с протезом, когда выхожу на станции Бэк-Бэй. Теперь у меня на уме только одна цель, и зовут его Куинн.

У него сегодня встреча, и он понятия не имеет, что я тоже получила напоминалку.

Зал ожидания шикарный, заполнен обычными подозреваемыми.

Несколько золотоискательниц разглядывают конкуренток, когда я сажусь, и воротят носы при виде меня. У меня нет легендарной сумки Birkin, а на ногах отнюдь не «лабутены», так что это означает, что я - отброс.

Я скрещиваю ноги и поворачиваюсь к бару. Они понятия не имеют, что у меня может быть сумка Birkin, если я того очень захочу. Или сто пар «лабутенов», если бы я захотела.

У меня такой трастовый фонд, что их будущие мужья покажутся им мелочью.

Когда моя мать узнала, где я, она быстренько и без шума перевела все деньги на мое имя.

У меня нет никаких опасений по поводу того, что спущу их на ветер. Эти деньги никогда не принадлежали ей, а скорее моим дедушкам.

И один из них однажды, на смертном одре, шепнул мне на ухо, что я должна жить, пока есть такая возможность. Что я должна тратить деньги по своему усмотрению, наслаждаться жизнью и радоваться каждому дню, который мне дан.

Он хотел, чтобы у меня были эти деньги.

И моя мать была спокойна, зная, что это означает, что ей не придется больше меня видеть.

Так что я взяла их. Но я, конечно, не разбрасываюсь ими.

Я поступаю так, как советовал мой дедушка. Время от времени я балую себя тем, чего мне действительно хочется. Мороженое, туфли, нижнее белье La Perla.

Сегодня это было черное платье, которое я надела.

Когда Куинн войдет в бар, оно не ускользнет от его взгляда.

А когда бармен подойдет, я закажу «Грязный мартини».

Куинн не пропустит и это.

Я делаю маленькие глотки и играю с телефоном, проверяя бар каждые несколько минут, чтобы убедиться, что не пропустила его.

Рядом со мной садится не Куинн. А тот мужчина из поезда. Тот, что с протезом ноги.

Это не совпадение.

И все же он не произносит ни слова.

Как и я.

Кто-то из нас должен заговорить первым, но это точно буду не я.

Он снимает пиджак и откидывает его на спинку стула, и краем глаза я замечаю татуировку, выглядывающую из-под рукава его рубашки.

Костяная лягушка.

Он выжидает, пока ему не наливают его напиток - старое доброе разливное пиво, - чтобы затем обратить свое внимание на меня.

Это продуманный ход с его стороны, он пытается выбить меня из колеи долгим молчанием. Это тоже работает, по крайней мере, чуть-чуть, но я этого не показываю.