— Э-э… нет-нет… все в порядке.

— У Него сейчас переговоры, но вы не беспокойтесь, Он скоро освободится…

— …

— Хотите кофе?

— Нет. Спасибо. (Слушай, детка, ты что, не видишь, что меня сейчас стошнит? Помоги мне, детка, сделай что-нибудь, ну же, пощечину, ведерко, тазик, но-шпу, стакан кока-колы похолоднее… что-нибудь. Умоляю.)

Улыбка. Она выдает мне улыбку.

* * *

Так вот что это было на самом деле. Любопытство. Только и всего.

Он просто хотел на меня посмотреть. Увидеть, как я выгляжу. Узнать, на что это похоже.

И все.

Как прошла беседа — рассказывать не буду. В данный момент я лечусь от экземы практически чистым дегтем, и глядя, во что уже превратилась моя когда-то белая ванная, думаю, не стоит подливать масла в огонь. Так что беседу опускаю.

Ну ладно, вот вам несколько деталей: в какой-то момент кот (кому нужны подробности, отсылаю к Люциферу в «Золушке»), наблюдавший, как дергается мышка в его когтистых лапках, от души потешавшийся над ней — «…до чего же она все-таки провинциальна…» — и никуда не спешивший, выдал следующее:

— Послушайте, не стану скрывать, в вашей рукописи есть кое-что небезынтересное и даже определенный стиль, но {следуют пространные рассуждения о пишущих людях вообще и о тяжкой доле издателя в частности)… При нынешнем положении вещей мы не имеем возможности, по причинам, надеюсь, вполне вам понятным, опубликовать ваши рассказы. Однако я намерен пристально следить за вашей дальнейшей работой и обещаю с большим вниманием читать все ваши новые произведения. Вот.

Вот.

Сукин сын.

Я так и села. Разумеется, я и так сидела, но другого слова не подобрать.

Он встает (величаво и непринужденно), идет ко мне, хочет пожать мне руку… Не встретив никакой ответной реакции, хочет подать мне руку… Не встретив никакой ответной реакции, хочет взять меня за руку… Не встретив никакой…

— Что с вами? Полноте… не надо унывать, это, скажу вам, большая редкость, если первую же рукопись принимают к печати. Я, знаете ли, верю в вас. Я чувствую: нам с вами еще предстоят большие дела.

Более того, скажу вам по секрету, я очень на вас рассчитываю.

Не гони колесницу, Бен-Гур. Ты что, не видишь — меня заклинило?

— Послушайте, мне очень жаль. Не знаю, что со мной, но я не могу встать. Просто нет сил. Ужасно глупо.

— С вами часто такое бывает?

— Нет, в первый раз. — Болит что-нибудь?

— Нет. То есть да, немного, но дело не в этом.

— Попробуйте пошевелить пальцами.

— Не получается.

— Вы уверены???

— Ну… да.

Мы долго смотрим друг на друга, будто играем в «кто кого переглядит».

— (Нервно.) Вы это нарочно?

— (Очень нервно.) Конечно, нет, скажете тоже!

— Может, позвать врача?

— Нет-нет, не стоит, сейчас пройдет.

— Я асе понимаю, но дело в том, что у меня сегодня еще встречи… Вам нельзя здесь оставаться.

— …

— Попытайтесь еще раз…

— Никак.

—  Да что же это такое?

— Понятия не имею… Откуда я могу знать?… Может, приступ артроза, а может, следствие сильного потрясения.

— А если я скажу: «Ладно, уговорили, я вас опубликую»… вы встанете?

— Ну, конечно, нет. За кого вы меня принимаете? Я что, похожа на дуру?

— Нет, вы не поняли… если я правда вас опубликую?

— Во-первых, я вам не поверю… Послушайте, я вовсе не пытаюсь вас разжалобить, я парализована, вы в состоянии понять разницу?

— (Потирая лицо изящными руками.) Ну почему это случилось именно со мной?… Господи…

— …

— (Поглядывая на часы.) Послушайте, надо что-то делать, мне нужен мой кабинет…

И вот он выталкивает меня в коридор, как калеку в инвалидном кресле, с той лишь разницей, что у моего кресла нет колес, и, надо думать, для него эта разница оказывается весьма существенной… Я всегда любила хорошо покушать.

Так тебе и надо, дружище. Так и надо.

* * *

— А теперь хотите кофе?

— Да. С удовольствием. Очень мило с вашей стороны. — Может быть, все-таки позвать врача?

— Нет, нет. Спасибо. Само пройдет.

— Вы слишком напряжены,

— Я знаю.

Не было никакой розовой бумажки-памятки на телефоне секретарши. Она была мила со мной просто потому, что она вообще милая девушка.

Пожалуй, все не так уж и плохо.

В самом деле, не часто выпадает случай несколько часов подряд смотреть на такую девушку, как она.

Мне нравится ее голос.

Время от времени она кивает мне, чтобы я не чувствовала себя брошенной.

А потом замолкли компьютеры, включились автоответчики, погасли лампы, и офис опустел.

Сотрудники уходили один за другим, и все думали, что я сижу, потому что мне назначено. Ха-ха!

Наконец и Синяя Борода покинул свое логово, отсыревшее от слез графоманов.

— Вы все еще здесь??!

— …

— Ну и что прикажете с вами делать?

— Не знаю.

— Зато я знаю. Я вызову «скорую» или службу спасения, и через пять минут духу вашего здесь не будет! Не собираетесь же вы, в самом деле, тут заночевать?

— Пожалуйста, не надо никого вызывать… Сейчас отпустит, я чувствую…

— Рад за вас, но я должен запереть дверь, это вы можете понять?

— Вынесите меня на улицу.

Понятное дело, он не сам меня выносил, позвал курьеров. Два рослых красивых парня в татуировках сыграли роль носильщиков для моего портшеза.

Они взялись с обеих сторон за подлокотники и в два счета снесли меня вниз.

Ну до чего же славные ребята.

Мой несостоявшийся издатель, этот образчик деликатности, который рассчитывает на меня в будущем, галантно раскланялся со мной на прощание.

Удаляясь, он несколько раз оборачивался и качал головой, словно пытался проснуться от дурного сна: видно, так до конца и не поверил в мой паралич.

По крайней мере, ему будет что рассказать за ужином.

Кто останется доволен, так это его жена. Сегодня ей не придется выслушивать жалобы на кризис в издательском деле.

* * *

Мне наконец стало хорошо.

Я смотрела, как официанты в ресторане напротив суетятся над накрахмаленными скатертями; они были безукоризненны (как стиль моих рассказов, думала я, посмеиваясь), особенно один, за которым я пристально наблюдала. Типичный «френч гарсон-де-кафе», из тех, что вызывают расстройство гормональной системы у толстых американок, облаченных в «Reebok».

Я с удовольствием выкурила сигаретку, далеко выдыхая дым и наблюдая за прохожими.

Это было почти счастье (если не считать счетчика автостоянки по соседству, от которого несло собачьей мочой).