И потом, что он подумает? Что она ревнует? Ну уж нет. Не стоит унижаться перед ним еще больше.

Она вскинула голову (хотя кто бы знал, чего это ей стоило!) и тихо произнесла:

— Я не хочу с тобой разговаривать.

Голос-предатель все же дрогнул, но совсем слегка, может, Максим и не заметил. Максим вон и на слова-то ее едва ли обратил внимания, потому что продолжил, словно и не слышал:

— Надо было давно тебе сказать, но я не мог. Вернее, думал, что не мог, что нельзя… А теперь понимаю, какая все это фигня. Но главное, что еще не поздно…

Говорил он горячо, торопливо, сумбурно, и Алена совершенно его не понимала. Не могла уловить никакого смысла, никакой связи: какая «фигня»? Еще не поздно — что?

Ко всему прочему, он безотчетно пугал ее своим видом, своим взглядом горячечным. Она потихоньку пятилась, а он продолжал наступать. Напряжение сгущалось, росло скачками, ощущалось прямо физически. Потому телефонный звонок прозвучал так резко и внезапно, что она в первый миг невольно вздрогнула. Затем кинулась к креслу, где оставила сумку, дрожащими руками отыскала телефон, который продолжал настырно трезвонить.

Ренат.

Алена отошла к окну, встав к Максиму спиной, и ответила на вызов.

— Я уже тут, у вашего дома, — сообщил он бодро и весело.

— Но еще же только половина третьего, — пролепетала она, оглянувшись из-за плеча на Максима. Тот так и стоял, прожигая ее взглядом.

— Да у нашего водителя потом какие-то дела с отцом будут. Ну и я подумал, что полчаса никакой роли не сыграют. Быстрее начнем — быстрее закончим, а?

— Хорошо, сейчас спущусь.

Но не успела она нажать отбой, как услышала прямо за спиной голос.

— Мансуров?

Сердце тут же сделало резкий скачок, а кожу вдоль позвоночника осыпало мурашками. Она чувствовала затылком его дыхание, его напряженный взгляд и трусила обернуться, трусила оказаться с ним лицом к лицу так близко.

— Зовет тебя к себе?

— Да, — глухо произнесла она, затем, сглотнув ком в горле, зачем-то добавила: — У нас общее задание по литературе.

— Знаю я это задание.

Его голос обжигал, заставляя все внутри сжиматься. Господи, зачем он так близко встал? Пусть отойдет! Пусть вообще оставит ее в покое!

— Не ходи к нему. Он хочет тебя просто т… Переспать с тобой он хочет.

Алена резко развернулась. От смущения и гнева лицо ее вспыхнуло, кровь застучала в висках.

— Ты… Как ты смеешь?..

Он оказался еще ближе, чем казалось, и смотрел так, будто в самую душу заглядывал. Желая хоть на чуть-чуть увеличить расстояние между ними, Алена буквально вжалась спиной в подоконник.

— Ты по себе не суди! — выдавила она с усилием. Во рту вдруг пересохло, и язык отказывался слушаться.

Он удивленно взметнул брови, затем нахмурился.

— Ты про что?

— Про все!

Черт, опять вырвалось с явными нотками истерики. Но как тут успокоиться, когда он всего в нескольких сантиметрах, когда его дыхание опаляет кожу, когда глаза так близко, что голова кругом идет?

— Про что «про все»? — Похоже, он и впрямь искренне недоумевал. — Я тебя даже не трогал, даже не думал с тобой… Или ты про то, что мы тогда с тобой в коридоре целовались?

Его взгляд сместился к губам и почти тотчас потемнел, налился странной тяжестью, пугающей и волнующей одновременно.

— При чем тут… Я совсем не про себя, — пролепетала Алена, чувствуя, как горят губы от этого взгляда, как жар наполняет ее изнутри.

— А про кого? А, ты про Крис, что ли? — догадался он и тут же пренебрежительно фыркнул: — Пфф.

— Я слышала, как вы сегодня ночью…

— Ну да, было… кажется. Но что с того? Это вообще неважно. Для меня это никакого значения не имеет.

Его ответ обескуражил ее настолько, что непроизвольно вырвалось:

— Зато для меня имеет!

Алена спохватилась, но поздно. Все он понял и посмотрел так, будто знает теперь все ее мысли, даже самые потаенные. Как же стыдно!

— Это был просто секс, к тому же спьяну, я и не помню почти ничего, — произнес он хриплым полушепотом, снова мучая взглядом губы. — Этого бы даже не случилось, если бы ты вчера ушла со мной. И если тебе это неприятно, больше такого и не случится. Ни с Крис, ни с кем. Слово даю. Только не ходи к Мансурову.

Словно в ответ на его слова телефон вновь зазвонил. И морок, сковавший ее по рукам и ногам, рассеялся. Снова Ренат. Как же вовремя этот его звонок! Она ведь почти сдалась, почти подчинилась этому странному, точно гипнотическому, влиянию.

— Пропусти меня! — потребовала Алена. Но Максим, наоборот, уперся ладонями в подоконник, заключив ее в плен. Она с силой рванулась вбок, забыв о его сломанных пальцах. — Пропусти немедленно!

Он коротко взвыл, сморщился, но отстранился лишь на мгновение и тут же грубо схватил ее здоровой рукой, рывком прижал к себе, зашептал горячо:

— Да не будь ты такой дурой! Почему ты не слышишь меня? Почему не поймешь никак? Я же сказал, что ему от тебя нужно…

Алена попыталась оттолкнуть его.

— Я тебе не дура! — зашипела она, выворачиваясь. Но он притиснул ее к себе еще крепче. — Пусти!

— Не дура, не дура, — прошептал в самые губы, отчего новая волна мурашек осыпала ее кожу, и, рвано выдохнув, впился поцелуем.

Целовал он с таким неистовым отчаянием, с таким пылом и нетерпением, будто погибал и искал спасения в этом поцелуе.

Телефон продолжал назойливо пиликать, но она едва ли различала его трели. Все, что она слышала, — это срывающиеся вздохи, все, что чувствовала — это жар его тела, мягкие, нетерпеливые губы, незнакомое томление. Голова шла кругом, сердце колотилось где-то у самого горла, и все внутри скручивалось в сладостном спазме.

Внезапно поцелуй их прервался, пылкие объятия разомкнулись, притом так резко, что казалось, будто она парила в теплом воздухе и вдруг упала на холодную твердь.

Алена непонимающе распахнула глаза и отшатнулась.

Отец, белый как полотно, держал за грудки Максима.

— Как ты… Как ты посмел? Подонок! — цедил он сквозь зубы. — Как ты посмел тронуть ее?

Алена, онемев от потрясения, наблюдала, как отец припечатал Максима спиной к стене. Тот не сопротивлялся, не пытался освободиться, ничего не говорил и даже не смотрел на отца. Он продолжал смотреть на Алену, неотрывно, все с той же страстью, как будто до сих пор целовал ее, как будто они были только вдвоем.

Отец негодовал, бесновался, выкрикивал страшные слова, угрозы, ругательства, а потом вдруг с размаху ударил Максима кулаком. Голова его откинулась, с глухим стуком ударившись о стену. На губах тотчас выступила кровь. Алена вскрикнула, зажмурившись, а в следующий миг закричала:

— Папа! Не надо! Оставь его!

Отец, как ни странно, послушался. Убрал руки, повернулся к Алене, посмотрел с такой горечью, что стало просто невыносимо, затем решительно шагнул к ней и, взяв под руку, вывел из комнаты. На пороге она обернулась на кратчайшее мгновение, но успела поймать отчаянный взгляд Максима, взгляд, который, наверное, забыть уже не сможет.

* * *

Алена напряженно вслушивалась в крики за стеной. Там, в своем кабинете, отец ругался с Жанной Валерьевной.

— Это хорошо еще, что я вернулся домой рано, хотя не должен был. Даже подумать боюсь, что стало бы, задержись я чуть дольше. Твой поганый сын чуть не изнасиловал мою дочь! Ты это понимаешь? И теперь можешь хоть реветь с утра до ночи, хоть отцу своему жаловаться, но ноги этого мерзавца в моем доме не будет! Ты спасибо скажи, что я его просто отошлю. Таким, как он, место в колонии.

— Дима, прошу, не надо! — рыдала мачеха. — Почему ты думаешь, что он… Что он силой ее?..

— Да потому что я все видел собственными глазами! — орал отец. — Я еще во дворе был, только вышел из машины, посмотрел в ее окно, а там такое… Она отбивалась, а он… Он хватал ее, девочку мою…

— Но ведь они просто целовались! Ты же сам сказал.

— Просто? Просто?! Да ты совсем рехнулась? Он ее схватил, целовал насильно, и дальше дело не зашло только потому, что я вовремя вмешался!

Они спорили и ругались не час и не два. Самого Максима в доме не было, его увез к себе дед.

Несмотря на решительность отца, Алена до последнего надеялась, что ярость у него схлынет и он сможет выслушать ее спокойно. Однако поговорить получилось только утром. Да и то не получилось. Он не слышал ее. Был убежден, что она Максима просто покрывает по наивности своей или же, возможно, «подонок запугал девочку».

— Не проси за него. Он тут не останется. Это решено, и это не обсуждается. Я жалею только об одном — что не отослал его раньше.

Отец убеждал ее, что так будет для всех лучше, для нее — в первую очередь. И возможно, он прав, потому что рядом с ним она бы никогда не успокоилась, продолжала мучиться, томиться, разрываться между долгом и чувствами, которыми управлять, оказывается, совершенно не умела. Но до чего же не хотелось с ним вот так расставаться! До чего же больно становилось от одной лишь мысли, что он уедет так далеко, так надолго, что никогда она больше не увидит его за завтраком или ужином, не услышит его голоса… Возникло ощущение, будто от сердца оторвали часть и теперь там кровоточащая рана.

Отец предпринял все возможное, чтобы они больше не встретились, не попрощались. Отключил Интернет и телефон у нее отнял.

«Потом верну, — сказал, — когда этот уедет, чтоб не названивал».

И даже в школу ее не пускал. Велел, чтоб из дома ни ногой.

Неужели боялся, что Максим ради нее вырвется от деда и примчится к гимназии? Глупо, конечно. Зря отец так перестраховывался. Максим бы никогда так не сделал, к сожалению. Да и писать-звонить не стал бы наверняка…