– Одна я что? Нормальная адекватная женщина? Не та, которая повелась на чужие деньги и готова терпеть измены и побои ради лишней цацки украшений?
– Вот только не ври, что тебе не нужны эти цацки, – ощерился Давид и вдруг двинулся в мою сторону.
Не успела я опомниться, как его ладони обхватили мои плечи и встряхнули меня, будто он пытался привести меня в чувство.
– Мы с тобой столько лет женаты, а ты так и не понял, какой я человек, – произнесла я с горечью, пытаясь отцепить его хваткие пальцы и стараясь не смотреть ему в лицо. Выглядел он озлобленным и разъяренным.
– Хватит строить из себя униженную и оскорбленную. Я спас тебя от такой семьи, а ты не можешь мне простить маленькие шалости на стороне?
– Ты ошибаешься, если думаешь, что мое унижение просто так сойдет тебе с рук. Попробуй поступить со мной несправедливо, Давид, и узнаешь, на что способна отчаявшаяся женщина, жаждущая мести, – тихо, но четко произнесла я, стискивая до боли кулаки.
– Я не хочу ругаться, Алевтина. Я тебя люблю. Ты идеальная жена, которую не стыдно показать своим партнерам, так что давай сделаем вид, что сегодняшнего недоразумения не было.
Голос Давида был спокоен и холоден. Он и правда верил во всё, что говорил с такой страстью.
– Недоразумения? – раздался писк со стороны вернувшейся Ольги. Я и не заметила, как она проскользнула внутрь. – Так ты называешь нашего сына?
– Я разрешал тебе входить в комнату, Ольга? Быстро вернулась к сыну, я ясно выразился? Куда ты его отвела? – не церемонился с моей сестрой Давид, обращаясь с ней хуже, чем бояре со своими крепостными в прошлом.
– В твой кабинет, – не скрывая недовольства, ответила она и сверкнула глазами в мою сторону, однако не решилась что-то сказать, видя, что Давид не в настроении.
– Не видишь, что у меня с моей женой разговор? – оскалился он и махнул головой. – Пошла вон отсюда. И проследи, чтобы он не шарился по моему кабинету. Там важные договора.
– Как скажешь, любимый.
Ольга пискнула и ушла. Только каблуки зацокали по паркету.
– Вот уж кто готов терпеть любые унижения. С ней и оставайся, Давид, а меня отпусти. Мне не понять ваши извращенные вкусы, – рыкнула я, но мощная хватка мужа не позволяла мне отстраниться.
– Ты права. Ольга была бы послушной женой, готовой терпеть всё ради цацок. Но твоя сестрица глупа и бестолкова, даже колледж не закончила. Такую стыдно выводить в свет. Не то что тебя. Так что натяни улыбку, Алевтина, и прекращай делать мне мозги. Развода ты при любом раскладе не получишь. И кстати, Ольга сказала, что ты хотела сделать мне сюрприз и о чем-то сообщить.
Мое сердце бешено заколотилось, когда я вспомнила, как сегодня днем говорила с ней, поведала о самой главной тайне. Я громко сглотнула и опустила глаза.
Это должен был стать самым счастливым днем в нашей супружеской жизни. А станет самым горьким моим воспоминанием до конца дней.
Этот бездушный монстр под личиной моего мужа никогда не узнает о малыше, которого я ношу под сердцем. Ольга же в своих интересах никогда ему об этом не расскажет. А значит, меня спасет лишь ложь. Давид никогда не примет измену, хоть и сам изменник.
– Я ухожу от тебя, Давид. У меня другой мужчина.
Глава 4
Глава 4
– Я ухожу от тебя, Давид. У меня другой мужчина.
Зря она это сказала. Поняла это в тот же миг, когда его глаза налились кровью, он сделал шаг назад, и от того, как сильно он сжал кулаки, его костяшки хрустнули.
Я сглотнула, чувствуя исходящую от него угрозу, и как никогда сильно пожалела, что не умею контролировать свои порывы и держать в узде эмоции.
– Что ты сказала?! – процедил он тихо сквозь зубы, и я опасливо сделала шаг назад.
Вены на лбу и висках Давида вздулись, говоря о крайней степени его ярости, и я задрожала, прикрывая вдруг живот руками. Опомнилась не сразу, но он и не обратил внимания на мое суетливое порывистое движение, сосредоточившись на моем лице. Правду говорят, что материнский инстинкт – самый сильный и мощный из всех существующих. Каждая женщина во время опасности спасает самое дорогое, что у нее есть – детей. А беременность для меня была долгожданной и выстраданной, так что я ощутила страх, что из-за моих опрометчивых слов спровоцировала Давида на агрессию.
Он никогда не поднимал на меня руку, но именно в эту минуту я увидела в его глазах зарождающуюся лютую ненависть.
– Что ты сейчас сказала, Алевтина? Повтори! – рыкнул, но уже более спокойно, что напугало меня сильнее. Это означало, что он уже на пределе.
– Я… – забормотала я и глянула на проем гостиной. В эту минуту всем сердцем возжелала, чтобы здесь появилась Ольга. Ее вмешательство было бы сейчас уместнее, чем до этого.
– Хватит лепетать! Говори нормально!
– Успокойся, Давид, – произнесла я, наконец, более спокойно и уверенно после нескольких глубоких вдохов, но впала снова в панику, когда он вдруг отмер и двинулся ко мне. – Не смей ко мне подходить!
– Закрой свой рот, Алевтина, – он вдруг схватил меня за горло и протащил через полкомнаты к стене, буквально впечатывая меня в нее. Мой позвоночник заболел от жесткого удара, но я старалась не думать об этом, сосредоточилась на важном. Одной рукой обхватывала живот, а второй пыталась убрать руку Давида со своего горла. Его пальцы больно впивались в кожу, слегка мешая мне дышать и перекрывая трахею, а от того, как он тянул меня вверх, мне пришлось встать на носочки и вытягивать ноги. Икры моментально заболели, но я не могла себе позволить расслабиться.
– Давид, – прохрипела я, чувствуя удушающую панику. В буквальном смысле удушающую. – Да-кха-Да-в-вид.
– Закрой пасть, Алевтина, я не разрешал тебе говорить! – рявкнул он и прикрыл глаза, а когда открыл их, на меня смотрел зверь. – А теперь медленно и четко повтори свои слова минуту назад! Медленно! И четко!
У него двигались желваки на скулах, и без того тяжелая нижняя челюсть, казалось, потяжелела, а от самого Давида несло яростью и мощным тестостероном. Я всё пыталась отодрать его пальцы, но что я могла сделать против стокилограммового высокого сильного мужика, нашпигованного чистыми литыми мышцами.
– Давид, я, я, я пош-шутила, от-тпусти м-меня пож-жалуйста, – зашептала я, ощущая, как по щекам текут слезы.
Да, я могла бы проявить гордость и крикнуть ему в лицо снова, что я изменяла ему, но во мне был слишком сильно развито чувство самосохранения. Я хотела жить, а самое главное, доносить моего малыша в утробе в целости и сохранности. Родить его здоровеньким, розовеньким и счастливым. И если я не наступлю сейчас на горло своей тупой гордости и уязвленному самолюбию, болезненной горечи из-за его предательства, то лишусь того, что хотела больше всего на свете – своего комочка счастья, которое должна познать каждая женщина.
– Лучше тебе так больше не шутить, Алевтина, – произнес Давид спустя минуту, четко проговаривая каждую букву, и, наконец, отпустил меня, отходя на несколько шагов подальше от меня.
Я же упала на пол и закашлялась, совершенно не ощущая, как ударилась коленями о паркет. Дышала и дышала. Вдыхала желанный кислород в легкие и сипло хрипела, всхлипывая и держась обеими руками за грудную клетку в области сердца. Казалось, оно сейчас разорвется на куски от того давления, которое на него оказывали.
Не знаю, сколько прошло времени, как мне полегчало, но когда я подняла голову, то увидела Давида сидящим в кресле. Он был расслаблен, глаза прикрыты, а в руках уже красовался граненый стакан с янтарной жидкостью.
Он будто почувствовал на себе мой взгляд, открыл свои отдающие блеском глаза и ощерился, осматривая меня с головы до ног.
– Я перенервничал, дорогая. Иди ко мне, будешь извиняться за то, что испортила мне настроение.
Крупная ладонь хлопнула по бедру пару раз, намекая, чтобы я ползла к нему и села прямиком на него. Мне был знаком этот взгляд, и меня пробрала дрожь, когда я поняла, к чему он клонит.
– Не надо, Давид, – покачала я головой и попыталась встать, но коленки всё еще дрожали и не держали мое тело. Я продолжала сидеть на полу, словно побитая хозяином собака.
– Не надо? – оскалился он и наклонился туловищем вперед, облокачиваясь локтями о собственные колени. – Сколько раз я слышал от тебя эти слова? Не надо. Голова болит. Давай не сейчас, Давид. Сколько можно, бабуин озабоченный? У меня эти дни. М? И ты еще удивляешься, что я гульнул пару раз.
– Давид… – простонала я, не зная, как успокоить его. Страх во мне всё еще горел ярким пламенем. Мое тело и мое горло еще не забыли, как жесток он может быть, и как крепка его хватка.
– Хватит, Алевтина, с меня довольно, – он поднялся со своего места, допил пойло и рваным движением кинул стакан вбок.
Стекло разбилось о камин и разлетелось осколками по ковру. Я вздрогнула и попыталась отползти подальше.
– Раз ты мне отказываешь в супружеском долге, я имею полное право получить секс на стороне. Твоя сестра никогда не бывает против. Разложу ее прямо на нашем супружеском ложе, дорогая. А когда мы с ней закончим, то спустимся вниз, и ты накормишь нас вкусным сытным ужином. Праздничным. Сегодня ведь наша десятая годовщина. С праздником, дорогая любимая женушка!
Он говорил жестко, с равнодушием в глазах, которого раньше я никогда не видела. Ему было всё равно на мои чувства, на мое больное состояние и жалкий вид. Он будто получал садистское удовольствие, говоря мне неприглядные планы в лицо.