Да и некоторые страницы могли повредиться или выпасть. Такое, конечно, случалось. Эшлин доводилось переплетать книги, которые в ее магазин приносили в продуктовых пакетах: разрозненные страницы, скрепленные шпагатом или резинками, покоробленные обложки, брошенные плесневеть в сырых подвалах, находки на чердаках, со страницами настолько сухими, что они рассыпались от прикосновения. Однако ни разу Эшлин не попадалась книга, в которой не нашлось бы абсолютно никаких следов ее происхождения.

Люди восстанавливают старые книги по разным причинам, но чаще всего в связи с сентиментальной либо коллекционной ценностью. И в том, и в другом случае всегда необходимо сохранить надпись с именем автора. Зачем кому-то тратить деньги на реставрацию книги и при этом опускать такие важные детали? Если только упущение не сделано намеренно. Но с какой целью?

Соблазненная обещанием литературной загадки, Эшлин перелистнула страницу. Едва она открыла первую главу, сквозь пальцы будто пробежал разряд тока. Вздрогнув, она отдернула руку. Что это такое? Мгновение назад книга молчала, не подавая признаков жизни, пока Эшлин не открыла ее и не пробудила ее содержимое. Так крохотный огонек перерастает в настоящее пламя от внезапного притока воздуха. Это ощущение было новым, и Эшлин определенно намеревалась его изучить.

Затаив дыхание, она прижала ладони к раскрытым страницам, готовясь к тому, что должно произойти. Каждая книга проявляет себя уникальным способом. Большинство из них дают еле заметное физическое ощущение: легкий зуд в челюсти, внезапный трепет в животе. Иногда эхо бывает более интенсивным. Звон в ушах или жжение в щеке, как будто тебя только что ударили. Временами появляются вкусы или запахи: ваниль, спелая вишня, уксус, дым. Однако сейчас было по-другому, как-то глубже и интуитивнее. Острый вкус пепла на языке. Соленые слезы обжигают горло. Жгучая боль в центре груди.

Разбитое сердце.

И все же Эшлин ничего не чувствовала, пока не раскрыла книгу, как будто эхо дожидалось своего часа, затаив дыхание. Как долго? И чьи это отголоски? Вопрос «Как, Белль?» явно адресовался женщине, однако книга излучала отчетливо мужскую энергию.

Эшлин еще раз осмотрела корешок, форзацы, оборотную сторону переплетной крышки, надеясь обнаружить какой-нибудь намек на происхождение книги. И снова ничего не нашла. Словно книга возникла из воздуха – призрачный фолиант, существующий вне литературного времени и пространства. Вот только она держала его в руках, и эхо было очень реальным.

Она оторвала ладони от страниц и встряхнула пальцами правой руки, пытаясь рассеять тупую боль в ладони. Старый порез снова дал о себе знать. Эшлин посмотрела на шрам в форме полумесяца, идущий от мизинца до основания большого пальца. Осколок стекла, случайно схваченный в момент паники.

Рана зажила без проблем, оставив изогнутую полоску сморщенной белой плоти, пересекающую ее линию жизни. Эшлин глубоко вдавила подушечку большого пальца в ладонь и несколько раз сжала и разжала пальцы – такое упражнение ее научили делать, чтобы предотвратить судорогу. Возможно, пришло время немного притормозить работу в переплетной и дать руке отдохнуть.

Вспомнив о мастерской, Эшлин подумала, что пора возвращаться.

Разложив «неподходящие» книги по соответствующим коробкам, она взяла загадочный томик и вышла в зал, где Кевин любовно полировал розовое бакелитовое радио.

– Похоже, на сей раз тебе повезло. – Он взял книгу, ненадолго открыл ее, затем снова закрыл, пожав плечами. – Никогда не слышал о такой. Кто это написал?

Эшлин смотрела на него, пораженная тем, что Кевин не ощутил кипящие эмоции книги.

– Не представляю. Здесь нет ни выходных данных, ни имени автора – даже об издателе ничего не сказано. Думаю, в какой-то момент ее заново переплели. Или, может быть, напечатали из тщеславных побуждений – что-то вроде повестей дядюшки Джона, только для семьи и друзей.

– Думаешь, кто-то захочет купить такую книгу?

Эшлин заговорщически подмигнула ему.

– Вряд ли. Но я обожаю загадки.

Глава 2 Эшлин

Глава 2

Эшлин

«Где еще человеческая натура бывает так слаба, как в книжном магазине?»

Эшлин заперла за собой дверь и удовлетворенно вздохнула, наслаждаясь обнадеживающим спокойствием, которое охватывало ее всякий раз, едва она переступала порог «Невероятной истории» – это было ощущение, что она целиком и полностью находится на своем месте.

Магазин принадлежал ей вот уже почти четыре года, хотя в каком-то смысле он принадлежал ей всегда. Так же, как она сама всегда принадлежала ему. Сколько Эшлин себя помнила, здесь она чувствовала себя как дома; бесчисленные полки с книгами окружали ее как верные друзья. Книги были надежны. Сюжеты следовали предсказуемым шаблонам, с началом, серединой и концом – обычно счастливым, хотя и не всегда. Однако если в книге случается что-то трагическое, ее можно просто закрыть и выбрать другую, в отличие от реальной жизни, где события часто происходят без согласия главного героя.

Как, например, в жизни ее отца, которого часто выгоняли с работы. Не потому, что недостаточно умен или опытен, а потому, что просто был слишком зол. Вся округа знала о вспыльчивом характере Джералда Грира – кто-то испытал это на себе, а кто-то почти ежедневно слышал, как его злоба льется из окон. Орал на мать за то, что она пережарила свиные отбивные, купила чипсы не той марки или чересчур накрахмалила его рубашки. Ничто и никогда не было для него достаточно правильным или хорошим.

Люди шептались, что у Джералда проблемы с алкоголем, но Эшлин никогда не замечала, чтобы отец держал дома спиртное. «И то хорошо, – однажды проворчала бабушка Трина. – Всего один испорченный ужин, и мой зять готов спалить дом. Не хватало еще распалять его гнев алкоголем».

Мать, неприметная, как тень, обычно сидела в своей комнате и смотрела игровые шоу или спала после обеда, чему способствовал бездонный, казалось, пузырек с желтыми таблетками на тумбочке. Таблетки от душевной боли, как она их называла.

В то лето, когда Эшлин исполнилось пятнадцать, у Виллы Грир диагностировали рак матки. Пошли разговоры об операции, химиотерапии и лучевой терапии, но мать отказалась от лечения, решив, что ее жизнь не стоит таких усилий. Она умерла меньше чем через год, и ее похоронили за четыре недели до шестнадцатого дня рождения Эшлин. Своей семье и дочери Вилла предпочла смерть.

Неожиданно для всех, отца Эшлин сразила потеря жены: он то запирался в спальне, то вообще держался подальше от дома. Он мало ел и редко разговаривал, и в его глазах появилась тревожная пустота. А затем, во время вечеринки в честь ее шестнадцатилетия, на которой настояла бабушка – сама Эшлин праздновать не хотела, – отец забрался на чердак, вдавил в подбородок дуло заряженного «винчестера» и нажал на спусковой крючок.

Он тоже сделал свой выбор.

Эшлин переехала жить к бабушке и каждый четверг посещала психотерапевта, который помогал подросткам справиться с горем. Не то чтобы от этого стало лучше. Двое родителей ушли в течение месяца, и оба оставили ее по собственному выбору. Наверняка проблема в ней самой. В том, что она сделала или не сделала, в каком-то ее ужасном, непростительном недостатке, подобном безобразной родинке или дефектному гену. Вопрос вины стал постоянным спутником Эшлин. Как шрам на ее ладони.

После смерти родителей магазин стал убежищем, где можно спрятаться от взглядов и шепота, где никто не посмотрит на нее косо и не станет хихикать над девочкой, чей отец выбил себе мозги, пока она задувала свечи на праздничном торте. Однако не только самоубийство отца омрачило ее ранние годы. Эшлин всегда отличалась от других, была отстраненной и замкнутой.

Со странностями.

Такой ярлык Эшлин заработала в седьмом классе в первый же учебный день, когда расплакалась, взяв в руки потрепанный учебник обществознания, источающий ненависть к себе. Эхо оказалось таким мрачным и бездонным – таким неприятно знакомым, – что было почти невыносимо дотрагиваться до книги. Она умоляла соседку по парте поменяться с ней, но не хотела назвать причину. В конце концов учитель выдал ей другой учебник, но перед этим весь класс успел вдоволь над ней посмеяться.

Спустя годы это воспоминание все еще жгло, но Эшлин все-таки научилась принимать свой странный дар. Подобно умению рисовать или играть на скрипке, он стал ее частью и временами даже приносил утешение. Эхо книг заменило настоящих друзей, которые могли осудить ее или бросить.

Эшлин отогнала эту мысль, поставила сумку на прилавок и обвела взглядом магазин. Она обожала каждый дюйм его уютного беспорядка, истертые ковры и покоробленные дубовые доски пола, запах пчелиного воска в смеси со следами аромата трубочного табака Фрэнка Этуотера. Взглянув на стопку книг, ожидающую ее на стойке, на полки, которые нужно протереть от пыли, и на окна, которые давно следовало помыть, Эшлин пожалела, что так и не решилась нанять помощника для повседневных дел.

В прошлом месяце она едва не разместила объявление, даже написала текст, но в конце концов передумала. Дело было не в деньгах. С развитием переплетного бизнеса она заработала более чем достаточно, чтобы содержать персонал. Эшлин побоялась лишиться убежища, которое построила для себя – изолированный мирок из чернил, бумаги и знакомых голосов книг. Она не была готова впустить сюда чужого человека, даже если бы в результате получила больше свободного времени. Возможно, как раз свободного времени она и боялась.