— Хорошо, — повторяет мама.

Я слышу на заднем фоне голос отца, но не могу разобрать его слов, а мама тут же начинает прощаться:

— Что ж, если тебе что-нибудь будет нужно…

Она всегда так говорит, и я даже не знаю, что она под этим подразумевает.

— Спасибо.

Я нажимаю на отбой, снова включаю кран и залезаю под воду. Как же мне нужен Бен! Хотя бы минута с ним. Чтобы он появился вдруг и обнял меня. Хотя бы на минуту. Одну минуту. Я выхожу из душа и хватаю полотенце с мобильным.

* * *

Я звоню Сьюзен. Спрашиваю у нее, не пообедает ли она завтра со мной, и она отвечает, что свободна. Мы договариваемся встретиться в ресторанчике, расположенном на середине пути между нашими домами. Затем я надеваю ночную рубашку, залезаю в постель и вдыхаю запах Бена, еще оставшийся на его стороне. Он становится всё слабее и слабее, и каждый раз мне приходится делать более глубокий вдох.

Сьюзен предложила пообедать в Редондо-Бич. Оказывается, они с Беном часто приезжали сюда. А когда Стив был жив, они ужинали здесь втроем. Однако Сьюзен предупредила, чтобы я не ожидала чего-то изысканного.

— Надеюсь, ты не против мексиканской кухни, — сказала она.

Ресторан оформлен в стиле Асьенды, обставлен декоративными быками и пестрит яркими красками. Он какой-то вызывающе аляповатый, гордо и напоказ выставляющий мешанину безвкусицы. По дороге к столику Сьюзен я прохожу мимо нескольких картин с изображением коктейля «Маргарита».

Сьюзен сидит за столиком с бокалом воды и тут же поднимается, чтобы обнять меня. Она и пахнет, и выглядит, как обычно: сплошное спокойствие и сдержанность. Ее горе всегда с ней — как наряд. Но не гламурный, а повседневный.

— Ужасное место, правда? — смеется она.

— Нет, — не соглашаюсь я. — Любое место, где предлагают три блюда за десять баксов — прелестно.

Подошедший официант ставит на стол чашку с кукурузными чипсами и соусом, и я нервозно к ним тянусь. Мы заказываем фахитас.

— И знаете что, еще две «Маргариты», — добавляет Сьюзен к заказу и спрашивает у меня: — Ты не против?

Я киваю, поглощенная поеданием чипсов.

— С каким вкусом? — уточняет официант. — Оригинальным? Арбузным? Клюквенным? Гранатовым? Манго?

— Оригинальным, пожалуйста.

А жаль. Я бы не отказалась от «Маргариты» со вкусом арбуза.

Официант забирает наши липкие красные меню и отходит от стола.

— Черт. Забыла гуакамоле¹⁸ попросить, — вспоминает Сьюзен, присоединившись к поеданию чипсов. — Сэр! — зовет она отошедшего официанта, и он тут же бежит назад. У меня такой номер никогда не проходит. Стоит официанту отойти от стола, и мне его внимания уже не привлечь. — Не могли бы вы принести еще гуакамоле?

Кивнув, он снова уходит.

— Я не придерживаюсь диеты, — объясняет она мне.

Да кто в такое время может считать калории? Я рада, что Сьюзен в этом похожа на меня.

— Итак, — говорит она, — ты упомянула по телефону, но я не совсем поняла: твоя мама считает, что ты уже должна оправиться?

— Ну… — я вытираю ладонь салфеткой. — Не то чтобы… Она позвонила и спросила, как я справляюсь с «навалившимся». Вы, наверное, сами знаете, какие слова подбирают знакомые, когда не хотят говорить: «Бен умер».

Сьюзен кивает.

— Эвфемизмы. Как будто ты не вспомнишь о том, что Бен умер, если они этого не произнесут.

— Точно! Как будто я хоть на секунду могу об этом забыть. В общем, она спросила меня об этом, я сказала, что у меня всё в порядке… естественно, я не в порядке, просто именно так обычно отвечают на подобные вопросы. Любой, кто бы спросил меня такое, понял бы, что мое «я в порядке» означает «я в порядке, насколько это возможно при данных обстоятельствах».

— Да уж.

Чашка с чипсами опустела, и когда официант приносит наши коктейли, Сьюзен просит наполнить ее снова.

— Но, кажется, мама и правда решила, что я в полном порядке, — продолжаю я. — Думаю, она надеялась на то, что у меня всё хорошо, и просто желала услышать подтверждение этого, чтобы умыть руки. Ведь тогда ничего не нужно делать, у меня и так всё тип-топ. Как будто ничего и не случилось.

— Для нее ничего и не случилось. — Сьюзен делает глоток «Маргариты» и морщится. — Я не большой любитель выпивки, но мне показалось, что коктейль будет как нельзя кстати. Однако он… крепковат, не находишь?

Я отпиваю из своего бокала.

— Да, крепковат.

— Ладно. Я веду себя как ребенок. Так что ты там говорила?

— Это вы что-то говорили.

— Ах да. Так вот, с ней ведь действительно ничего не случилось. Вы редко общаетесь?

— Уху.

— Кажется, она из тех людей, которые не умеют сопереживать или даже сочувствовать. Она не знает, как с тобой говорить, потому что не понимает тебя.

Я редко рассказываю о своей семье, и если уж делаю это, то обычно отрывистыми фразами и пренебрежительными замечаниями. Однако Сьюзен первая, кто по моим словам поняла, что происходит в моей семье и дала этому название. Или, по крайней мере, описание.

— Вы правы, — соглашаюсь я.

— Не переживай из-за своих родителей. Они будут вести себя так, как хотели бы, чтобы себя вели с ними, и это будет диаметрально противоположно тому, что тебе нужно. Я бы сказала: перестань ждать от них того, чего они дать тебе не могут. Я не эксперт в человеческих отношениях, просто после смерти Стивена заметила, что есть огромная разница между тем, что я хочу получить от знакомых, и тем, что они желают мне дать. Мне кажется, окружающие так страшатся оказаться в нашем положении, что даже теряют способность нормально общаться с нами. Так что не зацикливайся на этом.

К концу ее тирады, я допиваю свою «Маргариту». Как так получилось — не знаю. Приносят наши фахитас — шкварчащие и претенциозные, если можно так назвать фахитас. Нам столько всего несут, что глаза разбегаются: лепешки из пшеничной и кукурузной муки, гарниры, сковороды с начинкой из курицы и овощей, гуакамоле, сыр, сальсу, салат¹⁹. Это какой-то королевский пир! А курица так громко шкворчит на сковороде, что это слышат, наверное, все посетители ресторана.

— Эффектно, да? Даже слишком, — замечает Сьюзен. — Но мне нравится то, что из подношения обеда они делают целое шоу. Хотя, конечно, нет никакой нужды в том, чтобы курица продолжала жариться на столе.

Возвращается официант, чтобы проверить, всем ли мы довольны, и Сьюзен заказывает нам еще по «Маргарите».

— Мне с арбузным вкусом, — вставляю я.

— И мне такую же, — присоединяется ко мне Сьюзен.

Наслаждаясь обедом, мы говорим о политике и семье, о фильмах и пробках на дорогах, о мировых новостях и забавных историях. Мне хочется говорить со Сьюзен не только о жизни и смерти, не только о Бене и Стивене. И кажется, это возможно. Кажется, я могу узнать Сьюзен вне постигшей нас трагедии. Но Бен — то, что нас объединяет, поэтому разговор в конечном итоге всегда возвращается к нему. Меня занимает вопрос, нормально ли это — говорить о Бене вслух? Не должна ли я скрывать свою одержимость смертью Бена? И еще меня волнует вопрос: насколько я могу положиться на Сьюзен?

— Ты собираешься перекрыть поток приходящей ему почты? — спокойно спрашивает она, подцепляя вилкой оставшиеся на сковороде кусочки.

— Нет, — качаю я головой. — Я даже не знаю, как это сделать.

И дело не только в этом. Я боюсь, что брачное свидетельство застрянет где-нибудь на почте, потому что прийти оно может на имя Бена.

— Это легче простого. Мы можем сделать это сегодня, если хочешь, — предлагает Сьюзен.

— О, — отвечаю я, пытаясь придумать, как ее отговорить от этого, и вдруг понимаю, что у меня нет ни одной подходящей отговорки. Остается только сказать правду. — Я всё еще жду брачное свидетельство. Не хочу, чтобы оно затерялось где-то на почте.

— О чем ты? — Она берет пальцами кусочек лука и кладет себе в рот.

— Я еще не получила его и боюсь, что свидетельство могут прислать вместе со старыми счетами Бена, вместо того чтобы прислать его мне.

— Ты его еще не получила?

Я так и знала. Судя по тону Сьюзен, тут действительно что-то неладно. Я столько времени молчала об этом, переживая, что меня сочтут за врушку, и решат, что я солгала насчет свадьбы. Боясь, что меня примут за неадекватку, не имеющую никакого отношения к Бену. Но в голосе Сьюзен не промелькнуло ни тени сомнения. Лишь беспокойство из-за возможной административной или почтовой ошибки. Она и мысли не допустила, что я — не та, за кого себя выдаю. Должна признать, она сильно изменилась с нашей первой встречи. Она довольно быстро справляется с эмоциональными потрясениями.

— Пока нет. Каждый день проверяю почту, открываю все конверты подряд. Его нигде нет.

— Нужно обзвонить инстанции, понять, где оно находится сейчас. Ты узнавала у Регистратора, есть ли у них запись в архиве?

— Нет, — качаю я головой. На самом деле пока я не озвучила то, что еще не получила свидетельство, мне это не казалось чем-то ужасным. И мне не хотелось связываться со всякими административными и снабженческими службами, выясняя, где мое свидетельство. Это же будет сущим кошмаром.

— Тогда с этого и начни. Ты должна узнать, получили ли в муниципалитете подлинник брачного свидетельства.

— Хорошо. — Видя беспокойство Сьюзен, я тоже забеспокоилась.

— Не волнуйся, — утешает она меня, беря за руку. — Мы выясним, где оно.

Благодаря ее этому «мы», а не «ты», я больше не чувствую себя одинокой. Я чувствую, что если сама не смогу изо всего этого выбраться, то она мне поможет. Чувствую себя так, словно теряю равновесие, находясь вверху на туго натянутом канате, но мне не страшно, потому что подо мной страховочная сеть. И всё это благодаря короткому «мы». Я слышала подобное и от Анны, но всегда понимала, что она ничем не может мне помочь. Она может поддержать меня, но не может вселить в меня спокойствие и уверенность. Впервые я не сама по себе. И не только от одной меня всё зависит.