Возможно, он немного ослабляет хватку, потому что в следующую секунду пронзительный крик моей сестры наполняет воздух: она вырывается из его рук, лишившись клока волос, и подползает ко мне.

Я бросаюсь вперед, нежно обхватываю ее и притягиваю к себе. Она обмякает в ту же секунду, как оказывается в моих объятиях, ее глаза мерцают, она что-то бессвязно бормочет.

Мы падаем на землю, и отец с визгом подпрыгивает, бросаясь на нас.

Мои зрачки расширяются, когда он поднимает пистолет, направляя его на сестру, но затем что-то холодное прижимается к моей ладони.

Я, хмурясь, смотрю вниз, как будто в замедленной съемке, хотя, должно быть, это длится не более доли секунды, – на матово-черный пистолет. Мой взгляд скользит по разбитым костяшкам пальцев руки, протягивающей его мне сквозь куст.

Хейз Гарретт – мой единственный друг, и мне не нужно от него прятаться. Он тоже живет в аду.

Хрустит ветка, я поворачиваюсь лицом вперед, поднимаю левую руку и ухмыляюсь.

Глаза отца широко распахнуты, а у меня из груди вылетает холодный, безжизненный смех. Я нажимаю на курок в тот же момент, что и он.

Мое тело дергается, а его сдается.

Он падает на землю с грохотом, от которого у меня по спине пробегает приятная дрожь.

Мой пульс тяжело отдается в ушах, я слышу громкие и протяжные крики матери, стоны сестры, а потом… ничего.

Я не чувствую ни пулю, которую он всадил мне в плечо ранее, ни ссадин, которые его ремень прорисовал у меня на спине. Я не чувствую жжения шипов, застрявших в сухой траве, не чувствую порезов, которые он оставил на подошвах моих ног своим охотничьим ножом, чтобы «удержать меня в кресле», как он сказал. Я не чувствую ни беспокойства, ни тревоги, ни страха.

Я не чувствую себя беспомощным, загнанным в ловушку.

Я ни хрена не чувствую.

Я подхожу к безжизненному телу моего отца и смотрю вниз на жалкое подобие человека, ради которого зря потратили плоть и кровь.

Моргаю, зрение проясняется, я возвращаюсь в реальность.

Мои глаза все еще прикованы к земле, перемещаются по багровой дорожке, от травы к трещинам на цементной плите… и вверх к его уху и виску, к самому центру между бровями, откуда хлещет кровь.

Идеальный выстрел.

Склоняю голову набок и смотрю в глаза цвета хрусталя, те же самые, которые вижу в зеркале каждое утро.

Человек, которому, как говорят в фильмах, вы должны доверять и которого любить больше всех на свете.

Человек, который показал нам, что никому нельзя доверять. Ни мужчине, ни женщине, если уж на то пошло.

Мой отец.

Жестокий пьяница.

Гребаный алкаш.

Медленная ухмылка расползается по моим губам.

Приглушенные крики пробиваются в мое сознание, и постепенно эхо в ушах затихает, звуки реального времени обрушиваются на меня все и сразу.

Сирены, крики, требования.

– В тебя стреляли…

Мой выстрел был лучше.

– Сынок, все кончено…

Я больше ничей сын.

– Опусти пистолет…

Опущу, когда буду готов.

– Мы здесь, чтобы помочь…

Никто никогда нам не помогал.

Я направляю пистолет в холодное, мертвое сердце моего дорогого папочки и нажимаю на курок.

После этого все погружается во тьму.

* * *

К ТОМУ ВРЕМЕНИ, КОГДА МОЙ РАЗУМ РЕШАЕТ ВЕРНУТЬСЯ В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ, Я ОСОЗНАЮ, что сижу на блестящих кожаных сиденьях в шикарном лимузине, а не прикованный наручниками в грязной полицейской машине или, что еще лучше, на койке в машине «скорой помощи» по пути в психушку. Я чувствую себя так, словно меня сбил грузовик, но потом вспоминаю, что это был не грузовик.

Это был изготовленный на заказ, краденый «Глок» со стальным корпусом, из которого стрелял мой отец. Мой мертвый отец.

Моя сестра!

Тянусь к дверной ручке и шиплю, когда боль пронзает каждый сантиметр моего тела. Прежде чем я успеваю пошевелить хоть одним мускулом, дверь распахивается, и внутрь проскальзывает мужчина. Он здоровенный, сложен как футбольный полузащитник и одет, как будто я вытащил его с собственной свадьбы. На нем костюм. Настоящий деловой костюм с галстуком, блестящие туфли и часы, которые я бы стащил прямо у него с запястья, и он бы даже не заметил, если бы мои конечности не были такими тяжелыми.

– Кто ты, черт возьми, такой и где моя сестра? – рычу я, оглядываясь в поисках какого-нибудь оружия на случай, если снова окажусь в лапах очередного извращенца.

– С ней все будет в порядке. – Он говорит спокойно, как будто только что не сел на заднее сиденье к убийце. – Сейчас с ней врач, который решает, понадобится ли ей операция или нет.

– Я хочу ее увидеть.

– Боюсь, тебе нельзя. Пока нельзя. – Он изучает меня. Он точно не старше моего отца, ему, может быть, чуть за сорок. – Нельзя, пока ты не примешь решение.

Я не понимаю, о чем, черт возьми, он говорит, так что прекращаю болтать и жду, и он не тянет с продолжением.

– Недалеко отсюда есть место для таких, как ты. Они принимают подростков в таком же положении и предлагают им выход.

Мое положение. Ну да. Просто группа чуваков, которые бегают в поисках отбитых неформалов, которые уже стоят на краю, и убивают их, чтобы они с этого края не свалились.

Или, может быть, убийство – это и есть падение?

– Да ладно? – Я наклоняю голову, игнорируя острую боль, которую вызывает это движение. – Похоже на то, что скользкие ублюдки говорят молодым, потерявшимся в жизни девочкам за секунду до того, как воткнуть иглу им в руку и пустить по кругу в каком-нибудь паршивом мотеле с почасовой оплатой – паника вспыхивает в моей груди при этой мысли. – Где моя сестра?

Он смотрит на меня с минуту, а потом говорит:

– Она в безопасности. В больнице, получает весь необходимый уход, но, чем дольше длится наш разговор, тем меньше у меня шансов удерживать социальные службы на расстоянии.

Мои брови сходятся посередине, а мужчина опускает подбородок.

Что ж, ублюдок, ты привлек мое внимание.

Он откидывается на спинку сиденья, всем своим видом так и крича о деньгах и власти, и поправляет рукава своего пиджака. Я никогда даже не примерял такой костюм, не говоря уже о том, чтобы носить.

Он снова начинает:

– У тебя пять минут, чтобы решить, хочешь ли ты выйти из этой машины и позволить парням в форме отвезти тебя в центр города, где какой-нибудь случайный человек с фиксированной зарплатой решит, убийца ты или нет. Все закончится тем, что ты окажешься за решеткой или поедешь в приемную семью. Или можешь расслабиться, и я отвезу тебя в новое место, и все это испарится.

Я недоверчиво щурюсь.

– Куда? Какое место?

– Увидишь, если согласишься, но если поедешь со мной, то у тебя будет работа, постель и еда в месте, свободном от деспотичных взрослых.

Так, хорошо.

Когда никто из нас не произносит ни слова в течение нескольких секунд, я облизываю губы.

– Откуда мне знать, что ты не кинешь меня? – Он определенно кинет меня.

– Ниоткуда.

– Кто ты такой?

– Кто-то, кого ты, возможно, никогда больше не увидишь, независимо от того, что ты выберешь. Три минуты.

Я пристально смотрю на мужчину, пытаясь уловить смысл в его словах, но как, черт возьми, я могу это сделать? Я убил своего отца, а потом вдобавок выстрелил ему прямо в сердце на глазах у черт знает скольких людей, и по какой-то непонятной причине я не в тюремной камере, а на заднем сиденье гребаной шикарной тачки с бокалами для шампанского и светодиодными лампочками на полу.