Леон привёл меня к машине Сириуса. Его пальцы всё ещё слегка дрожали, когда он открыл мне дверь, и он избегал моего взгляда. Такое ощущение, что он прикасался к чему-то заразному. Это жгучее, унизительное ощущение заставляло меня сжиматься внутри. Я залезла на заднее сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло, и погрузилась в оцепенение.
Не знаю, сколько я так просидела. Время растянулось, стало вязким и безразличным. Дверь со стороны водителя открылась, и в салон ворвался свежий, холодный воздух. Я даже не пошевелилась.
— Пересядь вперед.
Голос Сириуса был ровным, безразличным. Спорить не хотелось. И видеть его — тоже. Подчинилась молча, на автомате, словно робот, перебралась на переднее сиденье. Мы поехали. Город за окном мелькал беззвучным, размытым пятном. Я видела ничего и никого.
Мы приехали быстро. Как только машина остановилась, я выпорхнула из неё, не дожидаясь, и быстрыми шагами, почти бегом, направилась внутрь.
Я швырнула рюкзак на огромную, безмолвную кровать и замерла, пытаясь отдышаться. И тут же меня осенило. Резко, как удар тока.
Решимость, подогретая паникой за маму, придала мне сил. Его дверь была приоткрыта. Я толкнула её и застыла на пороге.
Он сидел за массивным столом из темного дерева. На нем были только низкие спортивные штаны. Мощные плечи, покрытые сетью старых шрамов, были расслаблены. На них наброшено было белое полотенце. С его мокрых, темных волос стекали капли воды, оставляя влажные следы на коже и ткани полотенца. Он что-то печатал на своем компьютере, монитор отбрасывал холодный, синеватый свет на его профиль.
Он был красивым. Божественно, несправедливо красивым. И так же смертельно опасным. Холод исходил от него волнами, несмотря на только что принятый душ.
— Зачем ты пришла?
Он даже не отрывал глаз от монитора. Его пальцы продолжали стучать по клавиатуре. Этот звук, такой обыденный, казался сейчас верхом издевательства.
— Я пришла за своим телефоном, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Верни мне его.
— Нет. Если это всё, то можешь идти.
Он отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. Я почувствовала, как внутри всё закипает. Паника за маму смешалась с накопившимся унижением и злостью.
— Верни мне мою вещь! — голос дрогнул, выдавая моё отчаяние. — Она мне нужна!
Наконец-то он оторвал взгляд от монитора. Медленно, не спеша, окинул меня с ног до головы долгим, оценивающим взглядом. В его ледяных глазах было только холодное любопытство хищника, наблюдающего за дергающейся добычей.
— Я не чувствую, что она тебе нужна, — произнес он с убийственной рассудительностью. — Если бы тебе была нужна эта вещь, ты попросила бы её по-другому.
— Как по-другому? — вырвалось у меня, хотя какая-то часть мозга уже кричала, что лучше бы я этого не знала.
Он откинулся в кресле, и его губы тронула та самая, знакомая, порочная усмешка.
— На коленях. Под моим столом.
Воздух вырвался из моих легких со свистом. По щекам, шее, груди разлился жгучий, предательский румянец. Я почувствовала, как горит всё лицо.
— Какой же ты подонок! — слова вылетели раньше, чем я успела их обдумать. Я была смущена, возмущена, унижена до самой глубины души. — Как ты можешь так себя вести?! Предлагать мне такое?!
— Я всего лишь предложил тебе занять свой болтливый рот чем-то полезным, — парировал он, и его взгляд сузился, стал холодным и колким. Ему явно не понравился мой тон. Но мне было уже плевать.
— Ты мерзкий ублюдок, слышишь?! — я почти кричала, трясясь от ярости и обиды. — Если ты сейчас же не вернёшь мне мой телефон, я уйду! Прямо сейчас! И мне будет плевать, как ты будешь меня возвращать! Я пойду в полицию и расскажу им всё, что ты со мной сделал!
Последние слова повисли в воздухе, звенящие и опасные. И тут в его глазах вспыхнуло то самое синее пламя. То, что я видела лишь мельком, но что обещало только боль и разрушение. Оно плясало в глубине его зрачков, леденящее и яростное.
Он медленно, с преувеличенной, хищной неспешностью, поднялся со своего стула. Он был таким высоким, таким мощным. Его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, натыкаясь на косяк двери.
Он подошел вплотную. Воздух сгустился, насыщенный его гневом и дикой, необузданной силой. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую каплю воды на его ресницах.
— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?
40
40
— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?
Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.
— Я сказала, что уйду! — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — И что пойду в полицию. И расскажу всё.
Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.
— Полиция, — произнес он, растягивая слово. — И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? — Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. — У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, — он остановился прямо передо мной, — мое слово значит все.
Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.
— Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! — это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.
— К маме? — один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.
— Дай мне мой телефон, — прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. — Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло — не победа, а скорее холодное любопытство.
— И что ты ей скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди. — Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?
— Зачем ты это делаешь? — голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. — Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?
Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.
— Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.
С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.
— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!
Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. — Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.
С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.
Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?
Вдруг я почувствовала знакомое теплое прикосновение. Пушок. Огромный белый пес бесшумно подошел к кровати и устроил свою мохнатую голову у меня на коленях. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в его густую, чистую шерсть.
— Он монстр, Пушок, — прошептала я, всхлипывая. — Абсолютный, законченный тиран. И самое ужасное… самое ужасное, что иногда… иногда мне кажется, что под всей этой ледяной коркой в нем есть что-то еще. Но это просто глупо, да? Он просто играет со мной, как кот с мышкой.
Пушок недовольно ворчал, будто соглашаясь или, наоборот, споря. Его глубокий, грудной урчащий звук заставил меня улыбнуться сквозь слезы.
— Ты всегда на моей стороне, да? — я почесала его за ухом. — В отличие от твоего хозяина. Он хочет, чтобы я была его вещью. А я не хочу. Я не могу.
Пес вздохнул, словно усталый взрослый, слушающий капризы ребенка, перевалился на бок и положил свою тяжелую лапу мне на ногу, а затем устроил свой пушистый хвост так, будто это было отдельное существо, пришедшее меня утешать. Он прикрыл глаза, издавая довольные воркующие звуки, и слушал мою бессвязную болтовню, смесь жалоб, ругательств и отчаянных вопросов.
Я не заметила, как слезы высохли, а голос стал тише. Тепло его тела, его спокойное, ровное дыхание и абсолютная, безоговорочная преданность, исходившая от него, действовали лучше любого успокоительного. Я говорила, гладила его по голове, и постепенно тяжесть на душе стала отступать, сменяясь усталостью. Глаза сами закрывались, а голова становилась тяжелой. Я даже не заметила, как провалилась в сон, все еще обняв за шею своего мохнатого телохранителя и друга.