Прохожу к столику под его жадным взглядом. Сажусь с выражением одолжения на лице. Он тут же отвешивает комплементы, в которые верю:
– Ты выглядишь сногсшибательно!
– А ты не очень! – киваю на несвежий воротничок подмятой рубашки. Видимо Алиса не вылизывает его так, как делала я.
Он отмахивается.
– Торопился. Боялся опоздать.
Он вешает лапшу не на те уши. Уж я хорошо знакома с его педантичностью.
– Я многое передумал за последнее время. Слишком поздно понял коварство Алисы. Она сделала всё, чтоб меня совратить. Жалею, что был не прав… – Он пытается взять меня за руку. Отодвигаюсь подальше вместе со стулом, выслушивая фальшивые уверения: – Больше никогда тебе не изменю. Мы созданы друг для друга!
Говорит, что всё наладится, как только я смогу к нему вернуться. Что он всё устроит. Работает над разводом с Алисой.
А потом в зал входит она. Маргарита Ивановна. Многодетная мать из Саратова, которой я за символическую, почти смешную сумму – лишь бы поскорее и навсегда – продала свою долю в квартире. Вся окружённая загорелыми, шумными, абсолютно счастливыми детьми, снующими как цыплята вокруг наседки. Маргарита подходит к нашему столику, сияя улыбкой до ушей, и звонко, на весь ресторан, объявляет:
– Здравствуйте! Максим Олегович? Очень приятно! Дети, поздоровайтесь с дядей! – Она с лучезарно улыбается в лицо очумевшего мерзавца. – Я ваша новая соседка. Совладелица квартиры. Мы вашу комнату уже посмотрели по фото, очень светлая! Когда вы планируете освободить шкафы? Или мы сразу начнём обсуждение, как лучше сделать перепланировку для детской?
Выражение лица Максима смотрелось в этот момент шедеврально. Смесь ужаса, паники и полнейшего, абсолютного краха всех его планов. Он пытается бормотать, что сделка недействительна, что он имеет право преимущественной покупки.
– Конечно имеете, дорогой! – радостно парирует Маргарита Ивановна, доставая из сумки папку с документами. – Вот здесь всё подсчитано. Цена выкупа моей доли. Я готова ждать… ой, да недельки две, не больше. Детям в школе уже сказали, что мы переезжаем в Москву! Младший нервничает, а когда он нервничает, то какает на пол…
Цена на листе бумаге была в несколько раз выше той, что просила я.
Макс, вытаращив «шары» роняет челюсть и долго безуспешно пытается вернуть её на место. Жабы на болоте умирают от зависти от элегантности с которой он квакает.
Лев, наблюдающий за происходящим из-за соседнего столика, скажет потом, что это лучшая реакция на подставу, что он наблюдал за последнее время.
Я ускользаю из кафе, воспользовавшись замешательством предателя. Всё, что мечтала увидеть на самодовольной роже – вижу. Максим пытается звонить, писать, умолять. Но я отправляю ему одно последнее сообщение: