Всю ночь кручусь на простынях как на адовой жаровне. То от порочных запретных воспоминаний, то от паршивых предчувствий. Утром я почти не соображаю. Ритка сматывается раньше, чем я продираю глаза. Опять в бассейн. Скоро жабры отрастит, что-то она туда зачастила.

Чувствуя себя сломанной марионеткой, тащусь к Ждановым. Там мне никто не открывает, и я беру маршрут на универ.

Не звоню Соне, потому что знаю, что придется слушать гудки.

Проверяю расписание, иду к нужной аудитории, дожидаюсь перемены, не очень понимая, зачем я здесь. Первый, кого я вижу, – Дениска. Приступ лютой агрессии чуть притупляется, потому что рядом с ним нет Сони.

И новый виток эмоций, оттого что ее вообще нет в аудитории.

А мне надо ее увидеть. Просто увидеть, и чтобы она меня увидела. Я буду мозолить глаза. А ее нет.

– Где Соня? – я подваливаю к Дэнчику.

– Раз она тебе не сказала, значит, не твое дело, – пытается вякать будущий труп.

– Я задал конкретный вопрос, – в дружеском жесте сжимаю плечо товарища возле ключицы так, что Дениса мгновенно скрючивает. – Где Соня?

Девчонка, сидящая на соседней парте, оборачивается к нам.

– Соня? – хлопает она ресницами. – Они в актовом зале. Она с мальчиками украшает…

Но после слова «мальчики» я уже нихрена не слушаю.

На четвертый этаж я несусь по лестнице, перескакивая через ступеньку.

Картина, представшая передо мной, когда я открываю дверь, вызывает у меня тьму в глазах.

Глава 30. Рэм

Глава 30. Рэм

Взгляд мгновенно выхватывает Соню, стоящую на стремянке у правой кулисы и цепляющую на нее какую-то блестящую хрень, а какой-то хмырь вместо того, чтобы держать лестницу, устроился, обхватив ноги Ждановой, почти прижимаясь щекой к заднице дорогой подруги.

А другой долбоклюй стоит спереди и типа подает эту гребаную мишуру Соне, майка которой задралась на животе, и дышит ей в пупок. Аж очки запотели.

Тридцать секунд мне требуется, чтобы покрыть разделяющее нас расстояние.

– Я не понял… – не сводя глаз с Сони, хлопаю по плечу очкастого дышуна.

Она вздрагивает от неожиданности и покачивается, но вовсе не падает ко мне в объятья, а роняет мне на голову степлер.

– Придурок! – рявкает она вместо проявления сочувствия. – А если б я рухнула…

Голубой взгляд злой, как у соседской сиамской кошки.

– Слезай, – рычу я в ответ.

Ушлепок, млеющий возле ее задницы, с готовностью протягивает ей свою граблю.

Этого я уже стерпеть не могу, и, подсекая Соньку под колени, принимаю визжащее и брыкающееся тело на руки.

Жданова очень романтично и с чувством пытается задушить меня блестящей хреновиной.

– А ты чего замер? – гавкаю на гандошу с лестницей.

Сопляк не будь дураком сматывается. Где-то я его уже видел. В его интересах, чтобы я не вспомнил где.

– Ты зачем приперся? – шипя, Соня спрыгивает на ноги.

Действительно. Зачем? Бесят дурацкие вопросы. Мог бы, не приперся бы!

– Еще и мальчиков распугал. Их и так не допросишься…

– Я сам тебе помогу!

Еще не хватало пускать козлов в свой огород. Эти – мне явно не соперники, но Жданова запросто взбрыкнет и приголубит какого-нибудь дегенерата мне назло.

Соня закатывает глаза и, нашаривая слетевшую мокасину, фыркает:

– Ой все. Помощничек.

И несется куда-то за сцену.

Туда, куда ушли два ботана.

Я двигаю за ней. Еще не хватало, чтобы они там взялись что-то «украшать».

Настигаю беглянку, когда она наклонившись роется в спортивной сумке, а один из идиотов протягивает ей бутылку с фантой.

– Ты меня плохо понял? – ласково спрашиваю я его.

Соня, услышав меня, со стоном распрямляется и задевает руку с протянутой бутылкой.

Которая оказывается незакрытой.

И пенящаяся газировка выливается ей прямо на футболку, расползаясь мокрым оранжевым пятном по белоснежной ткани и демонстрируя, что Соня не уважает лифчики.

– А ну вали отсюда, – цежу я криворукому утырку.

Стоит, блядь. Смотрит. Тут ему не конкурс мокрых футболок.

Похоже, на этот раз я до него достучался. Нервно сглотнув, очкарик скрывается за задником.

– От тебя одни проблемы! – Жданова тыкает пальцем мне в грудь, а я как идиот таращусь на майку. Даю себе мысленные затрещины, напоминаю, что мне не двенадцать, но помогает слабо.

Я бодро вспоминаю, как тискал Соню вчера у нее дома, и ладони зудят от желания снова ощутить теплую упругость груди.

– Снимай куртку, – требует Сонька.

Я сначала снимаю косуху, а потом сипло спрашиваю:

– На хрена?

– Загородишь меня, – она прищуривается на меня так зло, что я не рискую задавать вопрос от кого.

А она вытаскивает из сумки черную борцовку.

Походу, сегодня собиралась на тренировку, но в следующий момент мои мыслительные способности останавливаются.

Просто, сука, замирают.

Отвернувшись от меня, Соня через голову стягивает мокрую майку, являя моему взгляду голые лопатки, хрупкую шею, тонкую линию позвоночника… и немного груди.

В голове начинает шуметь.

Кровь бьет в мозг и в пах.

Сонька возится, вытирая бумажной салфеткой липкие капли, а я мечтаю собрать их языком. Провести кончиком по животу, очертить полушария и впиться губами с соски.

– Хорошо закрыл? – спрашивает она через плечо.

– Что? – хриплю я, не понимая ни слова. У меня сейчас работает только зрение. Мое отличное, суперское, стопроцентное зрение.

Жданова, что-то почувствовав, оглядывается на меня и звереет.

– Я тебя попросила прикрыть меня, а не пялиться! – в запале она с размаху проходится по мне мокрой майкой, и у меня на миг останавливается сердце от открывшегося зрелища родинки на правой груди.

За кулисами темно, но я, блядь, эту родинку четко вижу.

И пульсирующую жилку на шее.

И запах Сони кружит голову.

И я на одном винте. Еще полоборота и сорвусь, как семиклассник.

Соня вдруг сужает глаза и высекает:

– Ах, тебе смотреть нравится? – и отбрасывает испачканную тряпку. – Ну смотри.

Нравится? Это не то слово. Я слюной захлебываюсь. У моей подруги детства идеальное тело. Без преувеличения. Ей нечего стесняться, и она об этом в курсе. Классические песочные часы. Манящие женственностью.

Я все лето на пляже радовался своим зеркальным авиаторам, которые скрывали, что я постоянно разглядывал Соню. Ее длинные загорелые ноги с атласной кожей, плоский живот, узкую талию, идеальную спину со следами от купальника…

А сейчас злая, как гюрза, Сонька, соблазнительно прогнувшись так, что руки тянутся отбросить куртку и обхватить круглые бедра, начинает обратный стриптиз.

Поднимает руки с борцовкой, и вместе с ними приподнимается грудь, увенчанная горошинами темных сосков, а затем все обтягивает черная ткань, и у меня вышибает дух.

Больше я себя не контролирую.

Глава 31. Рэм

Глава 31. Рэм

Это сильнее меня.

Сонька – киллер, она убивает мои нервные клетки одним взглядом-выстрелом. Просто в клочья рвет мою выдержку, будто я – монах-девственник, впервые увидевший сиськи.

Уже секунду, как майка скрывает от меня налитую грудь, а у меня перед глазами все еще зависает видение темных сосков.

И это, блядь, шок-контент.

Совру, если скажу, что не представлял, как Сонька выглядит совсем без одежды, да я только этим на пляже и занимался, но оказался ни хрена не готов к тому, чтобы это узнать.

И эта провокация Ждановой с борцовкой ударяет током. Прошивает меня насквозь. Запаливает все фитили.

Роняя куртку, я на одном дыхании делаю к ней шаг-рывок.

Соня инстинктивно шарахается назад, но позади благословенная стена, и моя персональная шаровая молния не успевает сориентироваться. Я преграждаю ей путь, упираясь в стену рукой, останавливая себя в миллиметре от того, чтобы вжаться в девичье тело.

И это решение далеко от рационального.

Ни хуя.

Я просто упиваюсь тем, как расширяются ее зрачки, как она старается не вдохнуть глубоко, чтобы не коснуться меня грудью, как бархатистый язычок облизывает сочную пухлую нижнюю губу…

Первобытный инстинкт давит все разумное во мне в зародыше.

Я даже не прошу господа дать силы мне убогому.

Зачем?

Башня отъехала, кукушка отлетела, вернется нескоро. Чао, благие намерения.

От того, что Сонька в ловушке, меня кроет. Не взбрыкнет, не уйдет. Моя добыча. Вот сейчас прям удобно поговорить, ей некуда деваться, только я совсем не этого хочу. Не до разговоров мне.

От того, как она дышит через полуоткрытый рот, пах опаляет огнем, член пульсирует, требует развернуть Жданову, спустить штанишки и засадить ей, чтобы унять пожар, начавшийся ни с чего, но уже поглотивший остатки мозгов.

С болезненным предвкушением упиваюсь этой близостью на грани.

– Ты совсем оборзел? – дерзко выдает Соня, но я вижу, что она волнуется. Я ее хорошо знаю.

Я? Я оборзел? И она мне это говорит после того, что показала?

– А ты чего хотела? Проверяла мои границы? Так их не осталось, Сонь. Я себе все разрешил.

Толкаю вперед бедра и прижимаюсь ими к Ждановой, давая ей прочувствовать, как я охуевлен ее достоинствами. Сонька вздрогнув зажмуривается, почти каменеет, придавленная мои телом, и отворачивается.

И я не отказываю себе в удовольствии провести губами по неосторожно подставленной шее, ловя бешеный пульс, хренея от запаха ее духов, аромата кожи. Соня пахнет персиками, летом и запретом, который истлел еще вчера.