— Помнишь наш первый поцелуй? — прошептала она, и он кивнул, не открывая глаз.— На кухне, там так пахло базиликом и вином. Ты уронила чашку, — сказал он.— Специально уронила.Он тихо рассмеялся, и этот смех защемил ей сердце.

За окном продолжал гудеть город, но здесь царила тишина. Лампа с зеленым абажуром давно погасла — теперь их освещал лишь бледный свет луны, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавески. Анжела лежала на боку, положив ладонь на его грудь, и смотрела, как по его лицу скользят серебряные тени.

— Если бы мы встретились иначе… — начала она.— Мы бы все равно полюбили друг друга, — перебил он. — Хоть в другой жизни. Хоть в аду.— А может, мы и встретились. Просто забыли.— Тогда обещай…— Что?— Если все это закончится… если кто-то из нас… ты найдешь меня. Даже если не узнаешь с первого взгляда. Найдешь.Она не ответила. Только прижалась ближе. Как будто уже прощалась.

В ту ночь они не говорили больше. Слова были излишни. Все, что было между ними, растворилось в прикосновениях, взглядах, тишине. В ее пальцах, скользящих по его спине. В его дыхании, замирающем у нее на коже.Это была не страсть. Это был словно последний путь к вечности. Когда два человека, измученные, сломленные, но еще живые, сливаются в одно целое, чтобы у смерти не осталось ни капли силы.

Под утро она проснулась — и он все еще был рядом. Спал, обнимая ее, как ребенка. С усталым лицом и отпечатками ее губ на ключице.Она не будила его. Только смотрела. И молилась, чтобы рассвет не пришел.

Утро еще не пришло, но тьма уже начала отступать. Серые полосы раннего света пробирались сквозь занавески и ложились на старое кресло у окна, на стопку книг на столе, на его пальто, небрежно брошенное на спинку стула. Комната больше не казалась укрытием — теперь она была капсулой времени, наполненной вещами, запахами, тенями их жизни.

Анжела сидела на краю кровати, поджав ноги, укутанная в плед, и смотрела на Данте. Он спал, положив руку под голову, с приоткрытыми губами, как мальчик. Его волосы спутались, а на щеке осталась тень от ее пальцев. Он казался ей нереальным — как портрет, написанный кем-то, кто слишком хорошо знал, что значит любовь.

Она всматривалась в него, будто запоминала не лицо, а свет вокруг него, тепло, что исходило от его кожи, его дыхание — ровное, глубокое.В этот момент она любила его так, как никогда прежде. Не телом. Не даже сердцем. А чем-то, что было глубже — костным, первобытным, вечным.

Она медленно встала и пошла по комнате, босиком, чтобы не потревожить тишину. Пальцы коснулись спинки кресла — еще помнила, как он сидел здесь, читая ей стихи. Потом — угол письменного стола, где он однажды оставил записку: «‎Я вернусь, даже если весь мир будет против».Она посмотрела на старую лампу — чуть наклоненную, с выщербленным абажуром. Данте чинил ее однажды целый вечер, ругаясь, смеясь, прикасаясь к ней, как к живому существу.