Возвращаться к Маше- особенный вид удовольствия. Не знаю, как получается у этой женщины, но каждый раз, когда вижу её после разлуки, словно бы заново в нее влюбляюсь.

Женскую энергетику моей девочки можно ощутить еще с порога. Наш дом гигантский, но стоит только ступить ногой на его крыльцо, меня прошибает такой волной тепла, что дух захватывает.

Радость искренних объятий с детьми, радующихся подаркам из поездки. Ни с чем не сравнимый вкус домашнего ужина, которым кормит тебя любимая женщины. Обволакивающее тепло семейных посиделок у камина, которое снимает все невзгоды и усталость от поездки…

Здесь всегда пахнет уютом и спокойствием. А ещё… Ещё нашей страстью… Страстью, которую мы, разумеется, как сознательные родители, прячем от наших трех детей… В глазах Алисы, Артура и Тимура мы всегда сдержанные, воспитанные, участливые. Но стоит нам только оказаться наедине друг с другом, можем с легкостью спалить этот мир.

Я не могу ею насытиться. Не могу надышаться женщиной, которую чудом обрел после стольких лет одиночества и забытья. Может быть, потому моя одержимость ею так сильна?

Я сдерживаю себя. Я ведь поклялся быть идеальным для моей Маши- малыша. Не хочу ее печалей и нервов. И потому стоически терплю, что на мою женщину обращают внимание, что она дарит свое тепло на работе, что она самостоятельная и успешная… У Маши есть своя жизнь в отрыве от дома- ее любимое дело, ее призвание, а я как и все пещерные мужики дико хотел бы, чтобы она сидела высоко в башне и жила только мной и моими детьми, дышала только нами… Чтобы рожала мне снова и снова… Эгоист? Еще бы… С такой женщиной невозможно не быть эгоистом, потому что она слишком яркая и желанная. Это как положить посреди дороги кошелек, наполненный золотыми монетами и ждать, что его никто не заберет…

Но я усиленно делаю вид, что я не такой. Я чуткий, понимающий, терпеливый и деликатный. Спросите- притворство это? Нет, это называется по-другому. Это те самые уступки и компромиссы, о которых все вечно говорят, но никто на них не идет. А я вот иду, чтобы моей женщине рядом со мной было хорошо…

К тому же у меня есть мир, в котором моя Маша принадлежит только мне. Где я ее единоличный господин. Где я царствую, а она безропотно подчиняется. Добровольно подчиняется… Наша спальня…

После веселых игр с детишками на полу в домашний трениках, разговоров о быте, последних вечерних новостей задним фоном по ТВ, когда весь дом засыпает, просыпаемся мы друг для друга…

Маша никогда не ходит на работу на следующий день после того, как я возвращаюсь из очередной командировки. Она сама так решила, выстроила график в своей школе так, чтобы он не мешал нам проводить время семьей. Мои подчиненные тоже все знают- эти дни только для семьи. Хоть атомная бомба взорвись, я буду только со своими…

Я даю хорошо выспаться моей девочке. Всегда иду вниз на кухню. Сам готовлю ей кофе, делаю омлет, заказываю свежую выпечку, от которой она отказалась, как говорит, ради фигуры, но в такие дни делает исключение. Аккуратно стучусь в дверь, бужу нежными поглаживания и такими же легкими поцелуями…

Зализываю раны, извиняюсь за несдержанность, проверяю, не оставил ли очередных засосов на идеальной белоснежной коже накануне, когда голод по ней после очередной разлуки, пусть и краткосрочной, был невыносим… Не могу сдержать себя. Каждый раз, возвращаясь к этой женщине, мне архиважно снова почувствовать, что она моя. Это из психологии, конечно. Оба это понимаем, но ничего с этим не делаем. Моей девочке тоже нравится громко стонать, выгибаясь мне навстречу, срывать с постели простынь судорожными порывами, растворяться в моем жаре…

Это всегда ночь сумасшествия и животных инстинктов. Дальше будет день тепла, умиротворения и спокойствия. Мы обязательно поделаем что-то вместе- сходим по грибы, пойдем на речку-покататься на пирожках, пожарим барбекю или будем просто смотреть что-то легкое и поучительное, обнявшись с детьми. А потом Маша что-то испечет, от чего дом наполнится ароматом дома… Это мое счастье. Не знаю, как у других, но у меня она реально, осязаемо. Оно имеет запах, вкус, вид… Не знаю, заслужил ли я его, но уж точно сделаю все, чтобы Она ощущала себя счастливой рядом со мной вечно…

Сегодняшний вечер- не исключение. Рейс задержали. Опять на подлете пурга, из-за чего самолет с добрые сорок минут наворачивал кругали. Собрали все пробки на выезде, когда, наконец, вышли из аэропорта. Терпение на исходе, как и нервы. Хочу к своим, хочу к ней. Зимой, в преддверии нового года, когда даже самые отъявленные циники верят в чудо, ощущение домашнего тепла особенно важно.

Нетерпеливо заезжаю через шлагбаум в наш поселок. Родные ворота, украшенная огоньками уличная ель. В столовой горит свет… Меня ждут…

Не звоню ей специально. Чтобы застать врасплох. Чтобы сфотографировать глазами для памяти этот идеальный кадр, вырванный из семейной идиллии: Маша назидательно что-то объясняет Алисе, целует вечно висящего на ее руках годовалого Тимурку, родившегося аккурат через девять месяцев после того, как мы расписались в ЗАГСе. Параллельно играет с Артуром в какие-то сложные игры, которые понимают только она и он- мальчик так любит все эти ребусы, загадки, собиралки... И как у нее хватает на всех нас сил и терпения? Здесь каждый не подарок… От осинки не родятся апельсинки? Верно сказано…

Я захожу предельно тихо. И правда удается остаться незамеченным вплоть до того, как появляюсь на кухне. Минута замешательства- и все резко ко мне подрываются. Хватаю всех троих спиногрызов, зацеловывая. Притягиваю к себе Её- сердце заходится. На Маше мягкое трикотажное платье цвета беж, а я уже весь лопаюсь от напряжения. Эта девочка заводит меня, как сумасшедшего. Моя… Для меня…

Время позднее, и потому Маша разрешает малышне пошалить еще не больше часа, пока кормит меня и рассказывает последние новости «нашей деревни», как я в шутку называю поселок, в котором мы живем. Мне нравится, что она любит советоваться со мной и в вопросах своего дела, и по жизни. У нас нет друг от друга тайн. Я часто рассказываю ей какие-то свои бизнес-кейсы и внимательно слушаю рекомендации моей девочки-психолога. Вот такой вот шкурный интерес…

— Луиза звонила, — говорит девочка спокойным голосом, накладывая мне второе.

Внутренне слегка напрягаюсь. Сестра все еще натянуто общается с моей женой. Опять какая-то провокация.

— Что ей нужно? — вылетает слишком резко, царапающе небо. Даже дети испуганно на меня озираются…

— Все нормально, Амир, — успокаивающе кладет руку мне на плечо, — что ты сразу… Она искренна была… Послезавтра в Москву приезжает. Я ее к нам домой позвала.

Я напрягаюсь. Кусок хлеба в горло не лезет.

— Ты слишком добра, Маш. Луиза та еще змея. Денег, наверное, захотела на очередную свою провальную идею…

— Амир… — садится напротив, — она твоя сестра, дорогой… Это родная кровь. Ее водой не разбавить… ты сам говорил, ты сам на этом стоял… Родителей не стало твоих, но она-то осталась… Поверь мне, каждая озлобленная женщина скрывает за своей черствостью трагедию…

— Маш, только не вздумай ее лечить… Ей это на фиг не нужно…

— Она сама попросила помочь, — опускает глаза в пол моя добрая девочка, — сказала, что проблемы со старшим сыном. Он школу сменил, плохо учится, хулиганит. Просит поработать с ним как с психологом. Он все-таки нашим двоюродный брат… Не нужно этой агрессии, Амир… мы все это давно прошли. Нужно двигаться дальше. Обиды только тормозят.

Я молчу, но уже знаю, что отступлю. Маша принесла в мою жизнь свет. С ней я стал мягким и покладистым. И на моей работе все молятся на мою жену как на Бога. Потому что теперь нет жесткого Амира Каримова, готового порвать всех и каждого за любой проступок. Теперь всё иначе…

Когда шумной гурьбой детский сад поднимается наверх- смотреть в своих кроватках театр теней и слушать мамину сказку, я закрываю глаза и медитирую. У меня не больше двадцати минут- чтобы прочувствовать, запомнить. Вдохнуть, насладиться. Не забывать ценность этого всего. Не зазнаваться. Не оступиться… Ценить… Мы часто зазнаемся и упускаем один крайне важный момент- то, что сейчас настоящее, осязаемое, реальное, в одночасье может стать «бывшим»… Вот самая страшная правда жизни…

Маша возвращается обратно почти бесшумно. Я расслабленный, в кресле, в руке бокал коньяка. По венам пленительная мягкость. И она такая мягкая, нежная… Вторые роды сделали ее еще более женственной. Маша все еще кормит- ее грудь налита и пахнет сладким молоком. Осиная талия, как у девочки, подчеркивает округлость бедер. Сладкая девочка. Конфетка. Моя…

И все равно, что-то сегодня в ней не то. Какие-то изменения, едва уловимые… Вроде бы кажется, но я слишком хорошо её чувствую, чтобы не заметить их…

Притягиваю к себе на руки, зарываюсь в волосы. Глубоко вдыхаю.

— Скучал… — шепчу на ушко, не в силах сдержать себя. И потому сжимаю ее бедро собственнически.

— Промокла… — называю кодовое слово нашей страсти. У одних есть «стоп-слово», а у нас «слово-фас»…

— Скоро высохну… — усмехается, рождая в голое сексуальное дежа вю нашей первой встречи…

— Со мной не высохнешь, Маша-малыш, подхватываю ее дерзкую провокацию из прошлого.

Маша лоснится ко мне, но всё равно напряжена. Нет, точно что-то не так… Что такое, малыш? Что тебя гложет…