– Ты никогда мне об этом не рассказывал, – внезапно оживившись, воскликнул Адальбер. – А почему бы нам не устроить гонки между собой, по-дружески?

– Сейчас комиссару не до гонок, как ты понимаешь. Он позвонит нам завтра около полудня и сообщит о своем решении.

– О каком решении? Насколько я знаю, мы пока не служим в полиции! Мы, так сказать, вольные стрелки.

– Ты забываешь одну вещь: только мы и он знаем, где находится сейчас мать несчастной ненормальной Агаты. И поэтому мы будем делать то, что скажет Ланглуа. Неукоснительно.

Мари-Анжелин распахнула дверь перед мадемуазель Клотильдой с большим подносом.

– Кто хочет чашку горячего шоколада перед сном? Слуги все без рук и без ног, и я отправила их спать, а мы сами сварили вам по чашечке. Утро, мне кажется, очень свежее!

– А тетя Амели?

– Ей отнесли первой. Она уже в спальне, – весело сообщила Клотильда. – Маркиза сказала, что ей есть о чем подумать, и она желает вам всем спокойной ночи.

– И правильно, – сказал Адальбер, подавляя зевок. – Шоколад – гениальная идея, но пора дать отдых нашим бедным мозгам. А я, если еще хоть полчаса пробуду в бальных туфлях, то точно раплачусь! Размышлять лучше всего в тапочках.

Он со вздохом облегчения снял безупречные лаковые ботинки, пожелал всем спокойной ночи и отправился в спальню в черных шелковых носках.

Все разошлись по спальням по примеру разумного Адальбера. Одно за другим гасли окна старого дома, и, наконец, он погрузился в темноту, издав что-то вроде вздоха облегчения.

Одна Мари-Анжелин все еще стояла у окна, завернувшись в большую синюю шаль. Сейчас она снимет драгоценности и бальное платье, снова накинет шаль, в которой ей так уютно, и бесшумно выскользнет из дома, чтобы успеть к семи часам на мессу к аббату Турпену. К сожалению, сегодня ей не придется причащаться. Рассердившись на Альдо, она позабыла обо всем и выпила чашку шоколада. Она больше не сердилась, но все равно не могла понять, зачем ему понадобилось вмешиваться в историю, которая совсем его не касалась? Зачем объявлять, что у Хагенталя уже есть невеста в Брюсселе?

Сказать об этом – значит перебросить мостик между Мари де Режий и Хуго! Если Хуго любит ее – а все говорит о том, что он ее любит, – он поспешит попросить ее руки, и она будет счастлива отдать ему руку и сердце. Разве можно сравнить старого с молодым? Да и разве можно обрадоваться, что стала мачехой любимому?..

И хотя внутренний голос подсказывал Мари-Анжелин, что факелы Гименея зажгутся для молодого Хагенталя еще не скоро, ее не радовало будущее счастье Мари и Хуго.