Моим соседом оказался человек лет тридцати пятисорока. На нем был форменный китель, штаны с красными лампасами и фуражка. Было заметно, что он вовсе не опечален тем, что попал в плен. Смиренное выражение на его лице свидетельствовало о том, что он скорее удивлен, чем раздосадован.

— А вот и добрый селянин, — произнес он, взглянув на меня. — Здравствуйте, любезный. Вы местный?

— Нет. Просто я оказался здесь так же, как и вы.

— Но я оказался здесь не просто так. Я — военнопленный, — сказал он и расправил плечи.

— Полагаю, что и я военнопленный.

— А вы-то почему военнопленный?

— Потому что меня ночью задержали на железнодорожных путях. Я искал дорогу.

— Тогда, любезный, у вас все будет в порядке. С вами разберутся и отпустят. Сами вы откуда?

— Из Перша.

— Вы приехали из Перша? Значит, вы мне расскажете последние новости. Доводилось ли вам видеть армию Кератри[132]? Правда ли, что у него в Дрэ сто тысяч человек, и он готов идти на помощь находящимся в Манте нормандцам, которыми командует Эстанселен?

— Вы спросили, откуда я, и, надеюсь, не откажетесь ответить мне на тот же самый вопрос. Так, откуда вы?

— Черт побери, из Парижа, конечно!

— Вы что там, в Париже, считаете, что Кератри и Эстанселен находятся в десяти лье от Версаля?

— В Париже ничего об этом не знают. Там, знаете ли, всякое говорят.

— Тогда имейте в виду: то, что у вас говорят — это глупости. Мне не известно, где находится господин Эстансе-лен, и я не знаю, имеется ли у него под началом пятьдесят тысяч нормандцев. Но я точно знаю, что в настоящий момент войска герцога Мекленбургского угрожают Ле-Ману. Я это видел своими глазами. Выходит, и в Дрэ нет никакого Кератри.

— Значит, Парижу остается рассчитывать только на свои силы. Провинция как была провинцией, так ею и осталась.

— А как же Луарская армия?

— А вот в нее-то я и не верю. Если бы Луарская армия, как нас уверяют, действительно выиграла сражение, разве не стояла бы она сейчас под стенами Парижа?

Мне не стоило распространяться по поводу Луарской армии. На первый взгляд, мой товарищ по несчастью говорил вполне искренне, и все же мне следовало проявлять сдержанность и не ввязываться в диспут. Как я был погонщиком скота, так и должен был им оставаться.

Но одновременно мне страшно хотелось узнать, каким образом этот парижанин умудрился попасть в плен к пруссакам. В конце концов, я не удержался и задал ему этот вопрос.