Я – плева Девы Марии на губах новорожденного Христа.

Я – язва на члене Джона Уилмота.

Я – пустые слова в уши наивной девственницы.

Я – клофелин в стакане родной сестры.

Я – страсть, чьи плоды – порванная кожа.

Я – рука, что выронит протянутый стакан воды перед смертью.

Я – все то, что любил, все то, что теперь так ненавижу.

Я – это ты.

Девушка, законного возраста на вид, тоскливо проводит товары через сканер кассового аппарата. Я гляжу на ее руки, на еду, которой эти руки жонглируют, и думаю: что если молоток, купленный все в том же гипермаркете, где я стою на кассе, станет вечером того же дня орудием убийства. Обвинят ли в преступлении кассира? Особенно, если это милая хрупкая девушка. На рукоятке молотка будут ее отпечатки, но ведь оно и очевидно. У нее есть алиби, ей даже не потребуются перчатки.