Наша художественно-биографическая литература (включая сюда и пьесы, и киносценарии), надо сказать, очень редко подымается до подлинного величия и сложности воскрешаемых ею образов гениальных людей прошлого. И здесь утвердилась навязчивая схема, где с одной стороны обаятельный герой-народолюбец, а с другой — всегдашняя светская чернь, созданные всегда с помощью одних и тех же примитивных приемов.
Роман о Достоевском «Ссыльный № 33» — пока скажем — претендует на гораздо бо́льшую сложность, больший анализ и широту показа внутренней жизни своего героя. К этому, естественно, обязывал автора и сам реальный прототип. В этом случае общеизвестные штампы неприменимы.
Роман Ник. Арденса — не просто историческая иллюстрация или переодетая современность; это сложное «проблемное» повествование о во многом загадочной молодости Достоевского, о его трагическом внутреннем мире, об идейной «завязи» всего его потрясающего творчества. В этом отношении роман отличается следующими особенностями.
Во-первых, историко-бытовой «фон», вообще то, что окружает героя, на что падает его взгляд, вплоть до мелочей, — это не просто достоверная реставрация «стиля» эпохи по документам и мемуарам; это — прежде всего вещный, зримый мир героев самого Достоевского, воссозданный на материале его книг. Отсюда редкое образное единство книги, единство восприятия в ней, постоянное присутствие испытующего, остро наблюдательного взгляда ее центрального героя — Достоевского, как бы его автобиография или дневник.
Второе: Ник. Арденс не стремится к литературной «занимательности»; может быть, поэтому некоторые стороны жизни его героя, интересные для беллетриста-психолога, опущены или едва упомянуты (например, интимный мир героя). Но зато автор наполнил свой роман глубоким идейным материалом, причем он не страшится на девяти десятых страниц книги излагать обнаженно идеологическую, «скучную» материю — размышления о человечестве, теоретизирование, потоки психологии. Деятельность героя романа Ник. Арденса, по его собственным словам, «вся ушла в голову. Вечное думанье и одно только думанье, и, главное, без всяких внешних впечатлений, чтоб поддерживать эти думы». «В этом была особая тяжесть», — добавляет автор.
Внутренний мир героя романа катастрофичен, подвижен, думы высокие, сознание воспалено, и те петли и зигзаги, которые он делает, яркие картины, которые возникают в нем, с успехом заменяют подчас элемент беллетристической интриги.
В-третьих, там, где Ник. Арденс все-таки дает «внешние впечатления», не включенные прямо в «думанье» героя, — среда, быт, исторические сцены, — там мы находим очень яркие художественные эпизоды. Это либо исторический «жанр» и пейзаж (Невский проспект, салоны, III отделение, Парголово), либо блестящий по разнообразию и живости (хотя несколько «кунсткамерический», гротескный) человеческий типаж (литераторы, члены общества Буташевича-Петрашевского, жандармы и пр.).