— Пусти! Отойди! — бешено крикнула Ксения.

— Не пущу! Не смей дух заслонников наших угашать! Не смей, слышь?

— Пусти… — задыхаясь и стеная, как вырвавшаяся из клетки тигрица, Ксения рванула напрягшиеся руки Ольги.

«Батюшки, ай не сдюжу боле?» — вдруг сверкнула у Ольги испуганная мысль, но в эту минуту руки Ксении Годуновой, обессилев, перестали терзать ее.

Инока-царевна лежала у ног Ольги недвижная, почти бездыханная, — мятежная вспышка выжгла в ней все силы.

Выбежав из кельи, Ольга полной грудью вдохнула сырой и холодный воздух.

Ей вдруг захотелось запеть, вольно, во всю грудь, как певалось в хороводах, чтобы перекричать ветер, который рвал железо на соборной крыше.

В высоком человеке, который, устало опустив плечи, шагал навстречу, Ольга скорее сердцем, чем глазами, узнала Данилу.

— Данилушко! — окликнула она его, радуясь и дрожа.

— Ольгунюшка! — и он, почувствовав необычайное в зове, широко шагнул к ней и робко обнял ее вздрагивающие плечи.

— Ой, свет ты мой, пошто вся издрогла? Ино тебя кто изобидел?

Ольга рассказала ему, что произошло в келье. Данила слушал ее чуть дыша.

— Вона как ты за меня и за всех нас заступилась… — сказал наконец он и уже смелее обнял распрямившиеся плечи женщины.

— Чую, уморился ты… — застенчиво прервала его Ольга, чувствуя на себе его налитую силой руку, — поди, день-то деньской стылую землю копавши…

Данила поделился с ней досадой и беспокойством: сегодня прорыли «слух» на четыре сажени в глубину и на восемь сажен в длину — и опять все напрасно: ни звука не отдает немая, таящая беду земля… Все ладони истерли в кровь — и без толку. Угроза всеобщей смерти от взрыва и огня все еще висит над головами защитников… Выйди бы царевна-инока да начни проклинать народ, — выпали бы лопаты из рук измученных людей и страх схватил бы их за сердце злее ястреба!

— Спасибо тебе, Ольгунюшка… лишнюю беду от нас, заслонников, отвела! Да и сама-то ты тоже заслонница осадная!

Она гордо вспыхнула и только сейчас ясно поняла, какие думы роились в ней, когда она, томясь и робея, глядела на черный гнев и кипенье злосчастной Ксении Годуновой.

— Ой, Данилушко, до сей поры я греха страшилася, на чернецов да черниц глядючи… И на царевну-иноку також глядела, припадала перед нею, — ой, мол, блаженна ты, безгрешна… А она-то народ клянет, смерть страшную на всех нас накликает, и под схимой грех в ней кипит, как смола… А мы, черной народ, честну душу перед богом блюдем, греха боимся, себя не жалеем, себе муки творим, да и ближников наших, что сердцу милы, мучаем…

Ольга шептала все жарче, а сама, будто обоих мчали вихревые кони, крепче жалась к Даниле легким телом.