— Шевелись, Мышелов! Сам ты раздобрел, как твой кот.

Хорошо, хоть заметил Петр. Теперь редко кинет взгляд на Мышелова. Настырно лезет к царю Алексашка Меншиков. Откуда он взялся? Говорят, на базаре пирогами торговал.

Гремят потешные баталии. Бьются войска истово, есть раненые, сраженные насмерть. Помоги бог задавить в себе страх! Кидаясь на штурм, Куракин криком раздирает рот:

— Берем короля-а, ребята-а!

Ругает супротивного короля сквернейше, а потом глаз поднять на него не смеет. То Бутурлин, человек почтенный, в летах.

А царь потехами не насытится. Роясь в амбаре, наткнулся на старый бот — заброшенный, рассохшийся, заваленный рухлядью. Только бушприт торчал — клыкастый морской змей. Тиммерман сказал, что бот английский, строен манером наилучшим.

— Ходить способен двояко, государь, — на фордевинд и на бейдевинд.

— И на бейдевинд? Врешь! — загорелся царь.

Вскоре Куракин услышал от немца:

— Его величество рожден под парусом. Посмотрите, сиятельный князь! На Яузе ему тесно.

Из ближних людей Петра один Тиммерман ни разу не назвал Бориса Мышеловом.

— Бей-де-винд, — шептал спальник, работая топором, воздвигая бесконечные шанцы. Привязалось слово, «Бейдевинд» — значит «против ветра». Полюбопытствовал, — пошел на Яузу, втиснулся в толпу, наблюдавшую маневры царского корабля. И верно — ловко! Не попроситься ли в матросы?

Замечтался, хватил себя топором по ноге. После того две недели пролежал.

Шли годы. Пора детства для спальника еще не минула, а царь возмужал богатырски. Наталья Кирилловна сетовала — удружил немецкий учитель, сатана пузатый! Научил своему языку, ввел в искушение. Петр пропадает в Немецкой слободе, якшается с иноземцами. А в народе ропот. Того жди, опять Софья стрельцов натравит.

Бориса тревожил дух неведомых удовольствий — от царя попахивало нездешним вином, копотью табацкой. Увы, те новые забавы спальнику настрого заказаны.

— Ты кто таков? Страж домашний, кошачий наставник. Забыл, что ль?

А то вымолвит непонятно:

— Блюди дом, Аргус неусыпный!