Какое-то время ему предстояло пробыть в Лондоне, где у него совсем не было знакомых. Роберт все кружил и кружил по городу. У всех на уме была одна только война. Но на днях конец его скуке положила одна встреча. Роберту надо было передать Стефану Цвейгу написанное Клаусом письмо. Тот с Манном дружил. На этапе публикации его первого романа прославленный венец поддержал сына нобелевского лауреата даже больше, чем сам Томас Манн. Между двумя писателями – зрелым, почти шестидесятилетним, одним из самых знаменитых в мире, и молодым, жаждущим славы и признания, – установились теплые узы сродни тем, что связывают отца и сына. В своем письме Клаус Манн написал:
Клаус хоть и ценил Цвейга, но стиль его критиковал, считая его слишком напыщенным, а самого венца относил к писателям второго эшелона. Роберт в своих оценках был не столь строг. Его биографии находил в некоторой степени пустословными, однако новеллы искренне любил. Но при этом вынужденно признавал, что Цвейг представлял собой антипод Кафки. Романист XIX века, каким-то образом забредший в век XX, в то время как Франца можно было по праву считать живым воплощением современности. В то же время в его глазах эта лондонская встреча выглядела настоящим событием. Направляясь к дому 47 по Хеллем-стрит, он размышлял: «В двадцать лет я повстречал величайшего писателя века, в сорок – самого знаменитого. Можно сказать, увидел оба берега творческого созидания».
Цвейг принял его как почетного гостя. Они выкурили по сигаре и выпили чаю, приготовленного спутницей писателя – молодой женщиной на тридцать лет моложе его, произнесшей всего пару слов, имя которой напрочь вылетело у него из головы. Венец отнесся к нему со всей любезностью. Роберт правильно делал, что уезжал из Европы, ведь ситуация все ухудшалась и не сегодня завтра разразится война. Аншлюс стал неким подобием могилы. Он уехал одним из первых. В те времена его многие посчитали трусом. А когда он решил продать дом в Капуцинерберге, жена наорала на него и обозвала дураком. Но чтобы предсказать массовую резню, надо было родиться и жить в Вене. И час этой резни уже давно наступил.
– Мечта о вселенском господстве всегда присутствовала в подсознании немецкого народа, – продолжал он. – Ее не Гитлер придумал.
Потом еще больше посуровел лицом и повел свою речь далее:
– Сравнивать одну беду с другой в корне неправильно. Тем не менее мы можем с полной уверенностью сказать, что трагедия австрийского иудаизма по своей жестокости даже превосходит драму немецких евреев. В Германии насильственное лишение их прав и имущества происходило не сразу, а несколько лет подряд. В итоге у них было время привыкнуть и постепенно подготовиться к эмиграции. В Австрии же за одну-единственную неделю, самое большее за восемь дней, роковая буря с корнем вырвала из привычной жизни тысячи человек и погрузила в страшную нищету.
Немного помолчав, он добавил:
– Именно по этой причине им надо как можно быстрее прийти на помощь. От обвинений и протестов пользы никакой. Надо расселить по другим странам сотни тысяч человек, четверть, а то и полмиллиона евреев, у которых на родине из-под ног ушла земля. За всю их историю, насчитывающую две тысячи лет, перед ними еще никогда не стояла такая задача.
Затем венец упомянул международную конференцию по спасению детей и полностью сменил тему, заговорив о своих личных планах, которые вынашивал вот уже несколько недель. Роберту они вдруг показались страшно нелепыми и пустыми.
– Перед лицом интеллектуальной, нравственной необходимости мне в голову пришла мысль выпустить серию недорогих книг. Чтобы каждый томик стоил английский шиллинг. Этот шаг может оказать огромное влияние и помешает отождествлять германскую культуру с пропагандой национал-социализма. Но давайте не терять времени, потому как оно работает не на нас.
В каждом его слове и жесте сквозило волнение.
Но хватит уже о политике! Политика приводила его в отчаяние и несла ответственность за беды этого мира.
– Из письма Клауса следует, что вы близко дружили с Кафкой?
Франца Цвейг читал. Хорошо знал Брода и даже купил у него несколько писем, написанных собственноручно пражским писателем. Но при этом хотел узнать об этом человеке больше, особенно о его последних днях. Роберт на его вопросы отвечал уклончиво. Из вежливости поинтересовался у венца, над чем он сейчас работает. Цвейг ответил, что недавно окончил биографию Магеллана, а теперь взялся за роман, для него в некотором роде первый. Завершил работу над первоначальной версией труда, который, по-видимому, назовет «Опасной жалостью». И махнул рукой на толстую кипу бумажных листов на его столе. Потом объяснил, что из тысячи страниц в конечном итоге останется триста, может, четыреста. Потому что так и писал, выбрасывая все лишнее.
– Любое многословие, любая мягкотелость, все, что выглядит лишним и сдерживает поступательное движение вперед, выводит меня из себя. Чистое, не омраченное ничем наслаждение доставляет только книга, которая на каждой странице держит в напряжении и дает человеку ее закрыть, только когда перевернута последняя… Когда я пишу то или иное произведение в первой редакции, мое перо свободно бегает по бумаге, облекая в слова все, что лежит на душе. И только после этого начинается настоящая работа над композицией – чтобы оставить один сухой остаток, – продолжающаяся без конца от одной версии к другой. Если большинство авторов не могут молчать, стоит им что-нибудь узнать, то лично мои амбиции больше сводятся к тому, чтобы знать больше, чем может показаться на первый взгляд. Этот процесс, в ходе которого я, с одной стороны, ужимаю текст, а с другой – повышаю уровень его драматургии, представляет собой нечто вроде радостной охоты, когда ты снова и снова находишь фразы и слова, придающие новый импульс прогрессу. Во всей моей литературной деятельности мне больше всего нравится выбрасывать что-нибудь за ненадобностью. И если мои книги в некоторой степени принесли успех, то только благодаря дисциплине, заставляющей меня ограничиваться лишь самым необходимым.
Спутница писателя принесла еще сигар. Цвейг снова посерьезнел и взял слово. Сказал, что хочет уехать из Лондона. Этот город он терпеть не мог, ни одна столица не могла завоевать его расположение, за исключением разве что Парижа. Вечная суета, шум, бесконечные встречи мешали ему писать. Крупные города никогда не внушали ему ничего, кроме отвращения. Поэтому и поселился он в Зальцбурге, а не в Вене. И вскоре намеревался перебраться из Лондона в Бат. Даже подумывал уехать из Англии. Может, отправиться в Америку? Здесь их лишь терпели, но не более того. Ему не внушал доверия Чемберлен. Но сможет ли он жить в Нью-Йорке? Ему уже приходилось в нем бывать. Но поселиться там постоянно – совсем другое дело. Может, они там еще встретятся. И еще раз поговорят о Кафке. Ему, конечно же, хотелось бы узнать побольше. Но вот пришло время расставаться. Роберт возвратился в отель. А по пути никак не мог понять, какой, собственно, вывод следует извлечь из этой встречи. Венец не вызывал антипатии и, конечно же, блистал умом. Но Роберта в нем что-то все же смущало. Какая-то склонность рисоваться и нотка самодовольства под личиной легкомыслия. Не говоря уже о мучительной тревоге, явно проглядывавшей за желанием понравиться.