– Он умер, – сказал директор. – У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал все, что мог.
– Умер… – повторил Криншоу.
– Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…
– Все в порядке, – сказал Криншоу и облизал свои губы. – Итак, он мертв…
Директор закурил.
– Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал, чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.
Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.
– Одну минуту, – попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. – Отсюда видно окно больницы?
– Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.
– Жаль.
Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.
Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.
В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его – своего единственного друга, я остался один».
Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота, и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную дверь, которую охранник открыл, чтобы выпустить его, и услышал повторенные эхом слова: «Я – один. Наконец, наконец я – один!»
***
Он зашел к Извергу через несколько недель.
– Но он же умер! – дружелюбно ответил ему директор.
– Да-да… Кажется, я просто запамятовал, – сказал Криншоу.
И он отправился обратно домой, и ботинки его утопали в белой и сверкающей, словно грани бриллианта, поверхности зимних равнин.